Жан-Франсуа Намьяс - Дитя Всех святых. Перстень со львом

Туссен повиновался, и, сделав несколько шагов, Франсуа сообщил ему, что вполне удовлетворен.

— Все получится превосходно — при двух условиях. Первое: избегай рыбных прилавков. И второе: поддерживай этот запах, оказывая честь Капитанше каждую ночь.

— Согласен на оба, господин мой!

Они прошли берегом Темзы в сторону устья и скоро оказались перед лондонским Тауэром. Франсуа хоть и не видел эту мрачную громаду, но был поражен зловещим карканьем воронов. Услышав французскую речь, нищий, сидевший скрючившись у самого рва, обратился к ним с какими-то словами. Франсуа спросил Туссена:

— Что он говорит?

— Что потерял правую руку при Креси и что мы обязаны ему подать в возмещение того, что с ним натворили французы.

— Он лжет!

— А вы почем знаете?

— Уверен. Потряси-ка его немного, чтобы узнать правду.

Туссен схватил попрошайку и дал ему пару тумаков. Тот завопил и выболтал целую историю. В конце концов, Туссен отпустил его, и тот бросился наутек, не прося добавки.

— Вы правы. Руку ему отрубили за воровство. Он эту байку про Креси выдает всякий раз, как заслышит французскую речь, и порой фокус удается.

Как раз в этот момент их слуха достигли слова, сказанные по-французски. Какой-то дворянин подошел к Франсуа и спросил его без всяких предисловий:

— Вы меня не узнаете, юный рыцарь?

Франсуа не поколебался ни на мгновение:

— Прекрасно узнаю, хоть ваш голос уже не такой хриплый, а дыхание не такое хмельное, как тогда, в палатке Черного Принца. Ведь это вы сидели напротив меня и смеялись среди мертвецов!

Рыцарь не принял вызова и сообщил нарочито жизнерадостным тоном:

— Хотел пожелать вам приятного пребывания здесь. Не знаю, где вы поместились, но лично я живу в Савойских палатах, при дворе его величества. Иоанн Добрый — великий монарх. У него здесь блеска даже больше, чем в Париже. Я ведь говорил, что все для нас обернется благополучно.

— Вы лжете. — Франсуа даже не повышал голоса. — Вы лжете. Каждая нотка в вашем голосе опровергает ваши слова. В ту ночь, после поражения, вы посмеялись над тем, как я плачу. И с тех пор вас гложет стыд.

Туссен и французский рыцарь смотрели на Франсуа в изумлении. Никто не проронил ни слова. Доносилось лишь карканье ворон над Тауэром.

Наконец Франсуа спросил:

— Я ошибаюсь?

— Нет… Но кто вы?.. Как вам удается видеть все так ясно?

Франсуа не ответил. Сеньор продолжал:

— Что же мне делать, по-вашему?

— Бежать.

— Но ведь Англия — остров, меня поймают…

— Вы боитесь смерти?

Тот показал на стены Тауэра:

— Нет, но я страшусь одиночества. Эти застенки — ужасны. Быть запертым в каменном мешке… я не выдержу!

— Успокойтесь, рыцарь. Если, к несчастью, вы туда и попадете, одиночество вам не грозит. С вами будет славный товарищ — ваша честь.

Французский рыцарь хотел сделать какой-то жест, но не сделал, хотел что-то сказать, но не сказал. Он повернулся и быстро зашагал прочь, почти побежал… Когда он скрылся из виду, Франсуа заговорил в сильнейшем возбуждении:

— Туссен, со мной творится что-то необычайное: с тех пор как я потерял зрение, я вижу людей насквозь. Я наверняка знаю, когда они лгут, а когда говорят правду. Я читаю у них в душе, как по книге!

Франсуа еще долго восторгался:

— Понимаешь, Туссен, я больше не вижу их лиц — ни улыбок, ни ужимок, ни гримас! На них больше нет масок! Один только голос, ничем не прикрашенный голос…

Таким было великое открытие того дня, всего лишь второго по счету из проведенных им в Лондоне.

Франсуа не был счастлив — как можно быть счастливым после того, что с ним случилось? — но он знал, что отныне сможет жить дальше.

Первой заботой короля Иоанна Доброго было доказать Эдуарду III, что он гораздо богаче. Ради этого он потребовал со своих подданных чрезвычайный налог. Северные провинции, собравшие в Париже Генеральные штаты, чтобы обсудить баснословный выкуп за своего государя, который готов был разорить страну, платить отказались. Зато повиновались преданные жители Лангедока. Хотя они и были обобраны два года назад Черным Принцем, но, тем не менее, отправили в Лондон полные сундуки золота, которые Иоанн Добрый поспешил промотать на бесконечные пиры, охоты, празднества да на бальные платья. Наряды в Савойских палатах меняли каждый день и бросали собакам непочатые кушанья: не в том ли проявлялась достойная монарха широта, не так ли надлежало поддерживать уважение к своему сану?

Эдуард III, не такой богатый, как его кузен, не хотел отставать. В своем суровом Вестминстерском дворце он тоже устраивал приемы — не такие пышные, конечно, но все же блестящие. На Троицу, 4 июня 1357 года, он объявил бал-маскарад.

Приглашались на него лишь оба королевских двора, но граф Солсбери еще раз сделал красивый жест, велев отнести своему пленнику персональное приглашение, и даже разрешил тому по причине его увечья прибыть в сопровождении оруженосца.

Раз бал-маскарад, значит, маски. Туссен выпросил себе ту самую полосатую кошачью: он считал восхитительным отправиться на бал, вырядившись помоечным котом. Франсуа поспешил выбрать себе другую, хотя было очевидно, что он предпочел бы кошачьей маске львиную. Этим соображением рыцарь поделился с Мортимером. К своему великому удивлению, Франсуа услышал, как тот добродушно расхохотался:

— Львиная шкура? Чего проще, конечно, найдется! Она мне досталась, когда делили добычу после взятия одного замка в Лангедоке.

И кошачий капитан поднялся на второй этаж за шкурой. Франсуа примерил. Она сидела на нем как влитая.

Спина и передние лапы образовали нечто вроде плаща, а морда с распушенной гривой, надетая на голову, делала его похожим на легендарного героя. Незадолго перед вечерней люди графа Солсбери зашли за приглашенными, и лев с котом отправились в Вестминстерский дворец.

Бал происходил в огромном зале замка, а в прилегающих садах, плавно спускавшихся к самой Темзе, были расставлены скамьи. Частью из гордости, частью из кокетства Франсуа решил скрывать свою слепоту. Туссен должен был все время оставаться рядом, чтобы направлять его и шепотом рассказывать обо всем, что происходит вокруг.

Когда они прибыли, начались танцы. Разумеется, в них Франсуа участвовать не мог. Он последовал за Туссеном в самый отдаленный угол зала. Веселая музыка, под которую резвились танцоры, вызвала у него острую горечь, но голос Туссена быстро отвлек его от ностальгических переживаний.

— К нам идет какая-то дама.

— Что за дама?

— Сама рыжая, глаза зеленые, наряжена голубкой.

— Красива?

— Обворожительна…

И оруженосец отодвинулся, потому что дама была уже здесь.