Флэшмен и Морской волк - Роберт Брайтвелл

посмотрел вверх на четыре этажа дерева и орудийных дул, над которыми возвышался лес мачт и рей, приводивших в движение этого могучего исполина. Это было поистине внушающее трепет зрелище, и я впервые подумал, что Абрантес, возможно, был прав: держать этих зверей в ловушке в гавани казалось куда разумнее, чем выпускать их на волю.

Если вы не были полным сухопутным крысом, которого поднимали на борт в боцманской беседке, то обычным способом попасть на военный корабль было прыгнуть на планки на борту и взобраться по ним на главную палубу. Для такого высокого корабля это было непрактично, поэтому на второй орудийной палубе снизу имелся входной порт, через который мы и взобрались. После яркого солнечного света моим глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку орудийной палубы, хотя орудийные порты были открыты. Здесь кипела жизнь; на каждом из этих кораблей было более восьмисот человек, они были похожи на плавучие укрепленные города. Мои стражники подтолкнули меня, и мы поднялись еще на два пролета по лестницам через идентичные орудийные палубы, прежде чем снова подняться и выйти на палубу этого могучего корабля. Мне снова пришлось моргнуть от яркого света, пока мои глаза привыкали к солнцу, а затем я увидел группу офицеров на юте. Не думаю, что я когда-либо видел столько золотого шитья в одном месте, ни до, ни после. Там были двууголки и треуголки, некоторые со страусиными плюмажами, а одна — с павлиньими перьями, старомодные бархатные камзолы с кюлотами и другие шелковые одеяния. Если бы они могли сражаться так же хорошо, как одевались, этот флот действительно был бы непобедим. В центре их внимания был пожилой офицер, чья грудь была усыпана орденами и наградами, а через плечо перекинут светло-голубой шелковый кушак.

— Кто это? — спросил я у сопровождавшего меня лейтенанта со шлюпки.

— Это его превосходительство вице-адмирал Морено, командующий испанским флотом.

Я все еще не был уверен, почему нахожусь на корабле, хотя был рад любой отсрочке своей казни. Я теперь чувствовал себя очень плохо одетым, так как все еще был в своей залатанной морской одежде и с недельной щетиной, потому что моя бритва осталась в Гибралтаре у Арчи. Внезапно среди группы подобострастных офицеров я увидел Абрантеса. Он один был одет в более современном стиле — в сапогах и брюках, и его мундир казался относительно простым по сравнению с мундирами окружающих, лишь с небольшим золотым шитьем на лацканах. Он терпеливо ждал, пока нескольких других офицеров отошлют с поручениями или приказами для их кораблей, а затем шагнул к адмиралу и поманил лейтенанта.

— Это тот шпион, о котором я вам говорил, ваше превосходительство. Поскольку он замышлял заставить ваш флот выйти из Кадиса, я подумал, что будет забавно позволить ему увидеть ошибочность своих действий, прежде чем он понесет наказание.

Адмирал взглянул на меня с надменным презрением, которое, казалось, распространялось и на Абрантеса, и я почувствовал, что этот аристократичного вида старик не одобряет ни шпионов, ни тех, кто их ловит. Это, я понял, мог быть мой последний шанс. Если бы я смог воззвать к адмиралу, я, возможно, еще был бы спасен, но если бы я потерпел неудачу, Абрантес превратил бы мои последние дни в сущий ад. Когда альтернатива — смерть, я колебался не дольше удара сердца, а затем четко произнес с аристократическим испанским акцентом, которому научила меня мать:

— Прошу прощения, ваше превосходительство, но я не шпион, я британский морской офицер, которого этот негодяй ранее пытался схватить и пытать. Я военнопленный и прошу вашей помощи в обмене, как это произошло с другими британскими офицерами.

Абрантес бросил на меня раздраженный взгляд, но он, должно быть, ожидал какой-то вспышки и был к ней готов.

— Ваше превосходительство, я лично был свидетелем, как этот человек застрелил священника. Он опасный преступник, а также шпион, и я позабочусь, чтобы его повесили за его преступления. — Лейтенанту он добавил: — Уведите его.

Лейтенант потянул меня за руку, но я вырвал ее.

— Человек, которого я застрелил, был не священником, а переодетым шпионом. Священник в Эстепоне все еще сможет за меня поручиться, несмотря на то, что этот злодей вырвал ему ногти и сломал все пальцы. — Я уже кричал и указывал на Абрантеса.

Другие офицеры прекратили свои разговоры и повернулись, чтобы посмотреть на это противостояние, и впервые Абрантес выглядел растерянным.

— Подождите, — сказал адмирал, заговорив впервые, и лейтенант перестал тянуть меня за плечо. Адмирал посмотрел на Абрантеса и тихо спросил: — Вы, офицер его католического величества, действительно пытали католического священника?

— Сэр, этот человек был вражеским агентом, который передавал сообщения своему брату, который, в свою очередь, шпионил за вашим флотом для британцев. Я с тех пор выследил этого брата и видел, как его повесили. — Говоря эти последние слова, он посмотрел на меня с такой злобой, что я понял, что этот обмен, вероятно, добавил минуту-другую к моему предсмертному времени, а затем он продолжил: — Я назначен министрами его католического величества выслеживать и захватывать вражеских агентов. Это по необходимости жестокое дело, но если священник желает пожаловаться на мое поведение, он может сделать это через своего епископа министру.

Адмирал уже с отвращением отворачивался, больше не интересуясь этим грязным делом, и Абрантес яростно прошептал офицеру, державшему меня за руку:

— Уведите его, бросьте его в трюм в кандалы.

Вот и все, мой последний бросок костей. Это могло повредить репутации Абрантеса среди его коллег-офицеров, но никак не спасло меня, а то, что я сделал, почти наверняка приведет к более мучительной смерти. Адмирал был явно гордым старым аристократом, и я уже отошел на несколько шагов, когда понял, что у меня есть еще одна карта.

Я вырвался от лейтенанта и отбежал на несколько шагов назад, прежде чем крикнуть:

— Сэр, я внук маркиза Морелла, неужели вы допустите, чтобы сына этого благородного дома бросили в кандалы на вашем корабле? — Я выпрямился, стараясь выглядеть как можно более благородно, думая, что именно так, по его мнению, должен вести себя сын испанского дворянина.

Адмирал медленно обернулся, чтобы посмотреть на меня, в то время как Абрантес смотрел с изумлением.

— Я хорошо знал старого маркиза, — тихо сказал адмирал. — Как вы с ним связаны? — В его голосе была нотка предостережения, словно он думал, что это какой-то трюк.

— У него была дочь, она вышла замуж за