Флэшмен и Морской волк - Роберт Брайтвелл

ему все, что он захочет, но не мог произнести ни слова из-за кляпа. Пока я метался, пытаясь сдвинуть кляп, меня охватывала нарастающая паника. Я с трудом дышал и думал. Я был один и покинут; потребуются дни, чтобы Кокрейн убедился, что меня не освободили, и начал наводить справки. Абрантес был могущественен, и испанские чиновники его боялись; они скажут британцам все, что он захочет. С тошнотворной уверенностью я знал, что на этот раз спасения не будет.

— Уведите его, — пренебрежительно сказал Абрантес.

Двое его людей подняли стул со мной, все еще привязанным к нему, и вышли из комнаты. Ткань во рту, засунутая вместе с кляпом, после всех моих метаний оказалась почти у самого горла и мешала дышать. На секунду я задумался, не милосерднее ли умереть сейчас, чем медленно в петле, но инстинкт самосохранения взял свое, и я попытался успокоиться и языком протолкнуть грязную тряпку вперед. К тому времени, как я снова мог нормально дышать, мы вернулись в комнату, где до этого держали меня, Кокрейна и Арчи. Они оставили меня привязанным перед маленьким окном. Сидя, я не мог видеть гавань внизу, но различал верхушки некоторых мачт. Когда самые дальние из них начали распускать паруса, я догадался, что это транспорт с командой «Спиди» на борту. Я смотрел, как он медленно уплывает из виду, и плакал от отчаяния, жалости к себе и страха.

Глава 20

Меня держали в той комнате еще четыре дня, ни с кем не разговаривая. Меня развязали после того, как британский транспорт ушел, и предупредили, что если я начну кричать, кляп вернется на место. Кричать было уже некому, и большую часть времени я просто сидел, прислонившись к окну. За свою жизнь я побывал в тюрьмах и темницах почти на всех континентах, я даже оказывался в других испанских тюрьмах, и уж точно во многих, где условия были куда хуже. Но те несколько дней были одними из самых мучительных, что я когда-либо проводил в плену. Первый раз в тюрьме всегда тяжело, а в этом случае я был убежден, что он, вероятно, станет и последним. Ну, по крайней мере, половина меня так думала. Мне тогда было около двадцати, а у молодых людей всегда есть инстинктивное чувство бессмертия; они знают, что смерть случается, но чувствуют, что с ними этого не произойдет. Если вы посмотрите на штурмовые группы, которые собирают для атаки на пролом в стене при осаде, вы неизменно обнаружите, что большинство из них — молодые люди, ищущие славы. Те, кому есть что терять, доверяются внутреннему чутью, что уж они-то выкарабкаются, в то время как закаленные ветераны, насмотревшиеся на юные останки слишком многих таких отрядов, более реалистично оценивают шансы и держатся в стороне.

Сердце говорило мне, что я не умру. Я просто не мог умереть таким молодым. Я смотрел в окно, видел Гибралтар всего в шести милях и убеждал себя, что по мне скучают и что будет организована какая-то спасательная операция. Затем я оценивал положение своим рациональным умом и не видел почти никаких оснований для надежды. Потребуется несколько дней, чтобы люди убедились, что я не вернулся. Флот будет гораздо больше озабочен разгромом французского и испанского флотов, чем поисками пропавшего курьера, и ни один испанец в здравом уме не станет переходить дорогу Абрантесу. Так я и провел эти дни, мечась от сердца к разуму, от оптимизма к пессимизму и обратно, снова и снова.

Когда я не сводил себя с ума, у меня был прекрасный вид на то, как французы стаскивают свои корабли с мелей и располагают их так, чтобы они могли использовать свои бортовые залпы, если британцы снова атакуют. Рой французских и испанских корабелов наводнил захваченный «Ганнибал», и на моих глазах он постепенно возвращался к жизни как боевой корабль, и к четвертому вечеру его подвели к французским судам, и он выглядел готовым к выходу в море. Вместо того чтобы захватить французские корабли в своей первой атаке, британцы лишь преуспели в том, что подарили им четвертое судно для их флота.

Королевский флот не выказывал никаких признаков новой атаки, отведя свой флот в Гибралтар. Для них ситуация ухудшилась, когда одиннадцатого июля к французам у Альхесираса присоединился испанский флот. Испанский флот состоял из шести линейных кораблей, включая два огромных стодвенадцатипушечных четырехпалубника, нескольких фрегатов и флотилии меньших канонерских лодок. С французским флотом, теперь состоявшим из четырех кораблей, это была огромная сила, значительно превосходящая британскую. Утром двенадцатого июля стало ясно, что объединенный флот готовится покинуть порт: к кораблям на веслах доставляли различные припасы.

Мои истрепанные нервы быстро приближались к пределу, так как, как только флот уйдет, у Абрантеса будет мало причин оставаться в Альхесирасе, и мое путешествие на суд и казнь, скорее всего, начнется. Когда в середине утра дверь в мою комнату открылась, и вместо обычного слуги с едой на пороге стояли двое стражников, я испугался худшего. Они молча поманили меня выйти из комнаты. Один пошел впереди, другой — сзади. Когда мы вышли на улицу, во дворе ждала карета с лошадьми, но, к моему удивлению, мы повернули от них и пошли по мощеной улице вниз к гавани. Там меня ждала шлюпка, чтобы отвезти в море.

На краткий, безумно оптимистичный миг я задался вопросом, не договорились ли все-таки о моем обмене, но, оглядевшись, не увидел британских лодок, ждущих, чтобы меня забрать. Команда шлюпки также была слишком щегольски одета для такой обыденной задачи: все в чистых одинаковых рубашках и штанах, а командовал шлюпкой лейтенант испанского флота. Он посмотрел на меня с некоторым презрением, но спросил:

— Вы говорите по-испански?

Я подтвердил, что говорю, и он объяснил, что происходит.

— Ваш полковник отправляется обратно в Кадис на «Реал Карлос» и договорился, чтобы вы сопровождали его в качестве его пленника.

Лейтенанту удалось вложить дополнительное презрение в слова «ваш полковник», и было ясно, что, чем бы он ни занимался, Абрантес не снискал дружбы среди офицеров «Реал Карлос».

Вскоре стало ясно, что мы направляемся к массивным четырехпалубным кораблям, стоявшим на якоре в заливе. «Реал Карлос» и «Сан-Эрменехильдо» были, без сомнения, самыми большими кораблями, которые я когда-либо видел, и одними из самых больших на плаву в то время. Когда мы проходили между ними, их борта заслонили солнце; казалось, мы плывем по плавучему каньону. Мы подошли к борту «Реал Карлоса», и я