Папирус. Изобретение книг в Древнем мире - Ирене Вальехо

чтобы его чмырили. Что происходит на перемене, остается на перемене. Взрослым ничего не рассказывают – в крайнем случае рассказывают так, чтобы им и в голову не пришло вмешаться. Поцарапалась я сама, случайно. То, что у меня крали, или то, что я обнаруживала плавающим в унитазе, я теряла. Я четко усвоила, что единственный доступный мне проблеск достоинства – в том, чтобы терпеть, молчать, не реветь на виду у других, не просить о помощи.

И я не одна такая. Насилие среди детей, среди подростков продолжается, потому что оно окружено кольцом непроницаемой немоты. Годами меня утешала мысль, что я не стукачка, не позор класса, не трусиха. Что я не пала. Из-за неверного понимания чувства собственного достоинства, из-за стыда я подчинилась норме: кое о чем нельзя рассказывать. И мое желание стать писательницей – запоздалый бунт против этой немоты. Кое-что, о чем нельзя рассказывать, – это как раз то, о чем обязательно надо рассказывать. Я решила стать ябедой, стукачкой. Корень письма часто теряется во тьме. Моя тьма – вот она. Она питает эту книгу и, может, вообще все, что я пишу.

В те годы унижений, мне, кроме моей семьи, помогли четыре человека, которых я никогда не видела: Роберт Льюис, Михаэль, Джек и Джозеф. Позже я поняла, что их знают в основном по фамилиям: Стивенсон, Энде, Лондон, Конрад. Они показали мне, что мой мир – всего лишь один из многих одновременно существующих миров, в том числе воображаемых. И что я могу складывать головокружительные фантазии в тайную комнату, а потом туда прятаться, а снаружи – хоть трава не расти. Это открытие изменило мою жизнь.

Я порылась в старых бумагах и нашла рассказ «Дикие племена», мой, так сказать, первый литературный опыт. Перечитывать его столько лет спустя странно, но я не собираюсь запускать в него редакторский скальпель. Это такая персональная археология: я докапываюсь до того слоя прошлого, в котором близость событий еще удерживала меня от наложения благонамеренных и коварных фильтров памяти. И обнаруживаю, что, когда у меня случилась маленькая трагедия, моей спасательной шлюпкой тоже стали книги.

Я капитан корабля. Стою на палубе и слышу крик: «Земля! Земля!» Иду на нос, беру подзорную трубу. На острове растут пальмы, кокосы, высятся скалы причудливых форм. Остров сокровищ! Рулевой, три градуса лево руля! Поднять паруса! Мы пристали. Я сама обследую остров, потому что весь экипаж боится. Моряки рассказывают страшные истории про дикарей, живущих на острове.

– Чо ты тут делаешь?

– Бутерброд жрет. Ей много надо жрать, чтоб все знать.

– Покажь. Смотри-ка, с сыром.

– Вкусный?

– Тьфу. Теперь вкуснее будет.

– Ну ты красавчик.

– На, ты тоже харкни.

– А теперь отдай ей обратно. Пусть жрет.

– Жри давай. Чтоб мы видели. И не вздумай реветь.

– Да не станет она реветь. Она же самая умная. Все сожрет и никому ничего не скажет.

Я вижу дикарей. Набираюсь храбрости. Черт побери! Лучше их не злить. На своем языке они зовут меня хитрым белым дьяволом. Меня ведут к вождям. Их двое. Они угощают меня своей едой. Если откажусь, меня убьют. Они могут подружиться со мной, а могут быть очень жестоки. Я вижу вокруг скелеты их жертв. Мне подают живых червяков на пальмовом листе. Внутри у меня все переворачивается, но я должна держаться. Жую. Потом глотаю. Съедаю все до конца. Они хохочут от радости и отпускают меня. Спасена! Судя по карте, деревня дикарей недалеко от того места, где спрятано сокровище. Я проникаю в пещеру с неровными сырыми стенами, иду осторожно – вдруг засада? Дни напролет я блуждаю по пробитым в камне коридорам и нахожу сокровище как раз в ту минуту, когда звонит звонок с перемены.

Как мы стали такими странными

87

На самом деле мы довольно странные, а первыми странными, как говорит философ Амелия Валькарсель, были греки. В Александрии – впервые – произошли некоторые большие странности, которые сегодня составляют часть нашей обычной жизни. Идея, которую воплотили Птолемеи в своей столице, нам одновременно удивительна и очень знакома. После изобретения письменности и алфавита – настоящей технологической революции – преемники Александра запустили амбициозный проект по накоплению и передаче знаний. В Мусейон привлекли лучших ученых и изобретателей: им пообещали, что всю жизнь они смогут посвятить исследованиям, получая при этом приличные деньги. Приятный бонус: освобождение от налогов. Александрийская библиотека и ее филиал в Серапеуме сбили замки́ с темниц, где пребывали идеи и находки. Наэлектризованная атмосфера вокруг собрания рукописных свитков в гигантской библиотеке, вероятно, была похожа на чувства, которые мы испытываем сегодня при упоминании интернета или Кремниевой долины.

И это еще не все: александрийские библиотекари разработали эффективные системы ориентирования в море информации, грозившей прорвать плотины человеческой памяти. Изобрели алфавитную систему упорядочивания и каталоги, создали профессионалов заботы о книге – филологов, чтобы исправлять ошибки в текстах, переписчиков, чтобы тексты приумножать, скрупулезных улыбчивых библиотекарей, чтобы проводить непосвященных по лабиринту текстов. Это было не менее важное достижение, чем алфавит. Множество систем письменности возникли независимо друг от друга в разных точках мира и в разное время, но относительно немногим удалось выжить. Археологи не раз обнаруживали следы забытых языков, которые исчезли, поскольку не имели удобных методов каталогизации и поиска текстов. Какой смысл в их накоплении, если они перепутываются, и найти нужный – все равно что найти иголку в стоге сена? Преимущество Александрийской библиотеки – подобным преимуществом обладает сегодня интернет – наличие простых и быстрых способов выудить нужную веточку из необъятных зарослей нанесенной на папирус учености.

Организация информации – один из главных вызовов в эпоху технологий, как и в эпоху Птолемеев. Не случайно в нескольких языках – например, французском, каталанском и испанском – компьютеры называются «ординаторами», то есть буквально «упорядочивателями». Не кто иной, как профессор классической филологии из Сорбонны Жак Перре, в 1955 году подал французским менеджерам компании IBM, выпускавшим на рынок новый продукт, идею заменить англосаксонское computer, указывающее только на способность выполнять расчеты, словом ordinateur, подчеркивающим гораздо более важную функцию – упорядочивать данные. Вся история технологических перипетий с изобретения письменности до изобретения информатики – это, по существу, хроника создания способов размещать знание, хранить и восстанавливать его. Борьба против забвения и хаоса началась в Месопотамии, достигла апогея в эпоху Античности – во дворце книг в Александрии – и, причудливо преобразившись, продолжается сегодня в цифровых сетях.

Цари-собиратели приняли еще одно странное и гениальное решение: переводить.