Поль Феваль - Странствия Лагардера

Лоб его на миг нахмурился, – но вот он решительно вскинул голову и насмешливо посмотрел на виселицу. У гасконца было собственное представление о том, как красиво умирать!

Процессия остановилась, и главный алькальд прочел приго­вор.

Кокардас обвинялся в том, что был французским шпионом и состоял на службе у некоего шевалье Анри де Лагардера, о местопребывании которого каждому доброму испанцу предписывалось за соответствующее вознаграждение немедленно доне­сти властям. Иначе говоря, голова Лагардера была оценена в немалую сумму.

Кокардасу вменялось также в вину соучастие в убийстве пятидесяти с лишним человек в ущелье Панкорбо, святотатст­венное присвоение монашеского одеяния и вооруженное сопротивление при аресте.

Преступник был приговорен к смертной казни через пове­шение, каковая должна была состояться немедленно.

В странном документе, который зачитал алькальд, не хвата­ло лишь одного: подписи Гонзага. Впрочем, он сам диктовал текст этого приговора: не в силах поразить своего главного врага, принц решил отомстить хотя бы его помощникам. Люди Гонзага опознали в Мадриде наших храбрецов – и вот один из них попался.

Священник в последний раз напутствовал осужденного. В торжественной тишине Кокардас стал подниматься на эшафот.

Но на середине лестницы осужденный вздрогнул. Неужели он, доселе столь хладнокровный, потерял самообладание перед лицом смерти? Что скажет он с эшафота – заявит о своей не­виновности или публично покается в тяжких грехах? Толпа беспокойно ожидала…

На одном из балконов стояли люди, которым страшно хо­телось, чтобы Кокардас поскорее задрыгал ногами в воздухе. Мы говорим о Филиппе Мантуанском и его банде. Впрочем, они предпочли бы увидеть на виселице Лагардера.

Кокардас заметил их. Он протянул в сторону балкона кост­лявую руку и громовым голосом, прогремевшим в гробовой ти­шине, царившей на площади, оглушительно пророкотал:

– Ну, Гонзага, съешь тебя сатана! Хотел меня вздернуть – так не будет тебе за это ни счастья, ни удачи – вот так, го­лубь мой!

Это был уже не тот оборванный, хвастливый, болтливый и вечно пьяный рубака, которого многие знали. Его огромный си­луэт, вырисовываясь у виселицы на фоне небесной лазури, словно бросал дерзкий вызов всем и вся. Перед лицом смерти Кокардас впервые обрел подлинное величие!

Ему махали платочками и веерами. Паспуаль давно посеял в толпе сомнения в виновности осужденного – и теперь эти со­мнения дали обильные всходы.

Но гасконец неспроста так гордо вскинул голову. Он один на всей площади услышал два слова, сказанные ему на ухо:

– Я здесь!

Вот почему на середине лестницы Кокардас вздрогнул. Палачом оказался Лагардер!

– Завтра вечером в Сеговии! – шепнул он.

– Буду!

И больше ни слова. Палач накинул осужденному петлю на шею, а сам уселся верхом на виселицу.

Лестница упала. Из двух тысяч глоток вырвался единодуш­ный вопль – и Кокардас повис в воздухе.

Женщины на миг зажмурились, а когда вновь открыли гла­за, ожидая увидеть на виселице страшный труп с вывалившим­ся языком, – там ничего не было.

У самой петли веревка лопнула – и вот Кокардас, оглу­шенный падением, лежал на помосте, словно огромный ощипан­ный орел, рухнувший с неба на землю, и слушал восторженные вопли толпы, громко кричавшей о его невиновности!

Поскольку веревка оборвалась, он был теперь свободен от власти правосудия и принадлежал братьям мира и милосердия. Так было записано в буллах и хартиях, обнародованных задолго до Карла V…

Гонзага и его присные в ярости покинули балкон – и на сей раз у них ничего не вышло.

Старейшина «Братства мира и милосердия», подойдя к Ко­кардасу, прикоснулся жезлом к его плечу:

– Брат, теперь ты с нами. Ты уплатил свой долг и отны­не будешь жить на свободе, в почете и уважении.

Кокардас искал глазами палача, но тот исчез. Зато гаско­нец увидел, как Марикита, стоя неподалеку, улыбается ему, а Паспуаль плачет от радости.

К Кокардасу подошел аквадор со стаканом.

– Ну, голубь мой! – взревел гасконец с прежним пы­лом. – Ты что, отравить меня хочешь? Мне теперь нужно со­всем другое лекарство!

– Выпейте-ка, – настаивал аквадор. Потом он наклонил­ся и шепнул гасконцу на ухо: – Я Шаверни.

Он хотел добавить что-то еще, но милосердные братья тес­но обступили нового члена своей конгрегации и приподняли его с деревянного настила, чтобы увести с площади под руки или унести. Маркизу пришлось отойти в сторону, и Кокардас не успел договориться с ним о встрече.

Колокола на Сен-Эстебан умолкли – и вдруг на площа­ди послышался оглушительный треск: толпа крушила виселицу.

VII. КРАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Сьерра-де-Теруэль соединяется с хребтом Сьерра-Пенаго-лоза под тупым углом. Утес, находящийся в вершине этого уг­ла, круто обрывается вниз, в долину. Неподалеку от этого места и вздымается Пенья дель Сид.

Конечно, Монтальбан, который виднеется за ней, выше и внушительнее, но таких гор немало. Скала же Пенья дель Сид необычна в своей дикости; она стоит, словно передовой страж, занявший свой пост по приказу самой природы, что­бы наблюдать за Арагоном и охранять Валенсию от опасно­стей с севера.

С незапамятных пор, как гнездо коршуна, лепился там к скалам замок: самые старые камни лежат в его стенах еще с римских времен. Сарацинская башня, что возвышалась над ним до начала прошлого столетия, была возведена по веле­нию мавританского владетеля Сарагосы мавра Абу-Джафар-Ахмеда. Кровь лилась по ее стенам потоками – нет в башне ни одной глыбы, на которую она не брызнула хотя бы раз. В главном дворе замка еще и теперь показывают отвер­стие цистерны, куда в 1450 году вперемешку бросали живых и убитых – женщин, детей, воинов, самого хозяина замка…

Никто с тех пор не смел поднять плиту, закрывающую эту груду костей.

Множество легенд окутывало этот оплот мавров – и по­куда стояла проклятая башня, каждый христианин, завидев ее силуэт, трижды осенял себя крестным знамением. Назло векам и людям долго высилась она посреди католической страны как символ мощи ислама.

Ко времени действия нашего повествования часть укрепле­ний и зданий уже обрушилась; их обломки лежали в долине. Незыблемой оставалась лишь башня – и те покои, что примыкали к ее гранитным стенам. В башне же было немало простор­ных комнат. И они не пустовали.

Да, уже два года там жил неизвестный старец – человече­ская руина в руинах времени…

Никто не помешал ему поселиться здесь – ведь никто не стремился предъявить своих прав на это мрачное жилище. Но говорили, будто он продал душу дьяволу и когда-нибудь сгинет в серном пламени вместе с замком…