Амеде Ашар - В огонь и в воду

— Тот ключ, что потяжелее, — от садовой калитки, которую ты знаешь, — сказала она очень быстро, — а другой, вот этот, — от дверей павильона. Я хотела передать их тебе из рук в руки. Тебя будут ждать в полночь…

— Графиня? Но сейчас один дворянин из свиты королевы сказал мне, что она больна и не выходит из комнаты!

— Графиня всегда бывает больна днем, когда должна выехать вечером.

— А! Так это, возможно, чтобы помириться?

— Возможно…

— Тем лучше… я не люблю быть в ссоре с женщиной.

— Ты не опоздаешь?

— Я-то? Будь уверена, что нет, несмотря на маленькое приключение, над которым можно бы и призадуматься… но я не злопамятен.

— Какое приключение?

Гуго рассказал, что с ним произошло вчера, когда он вышел из павильона; Брискетта подумала с минуту, потом улыбнулась и сказала:

— Я не пошлю тебя в такое место, где тебе может грозить какая-нибудь опасность… Делай, что я говорю, с тобой не случится никакой беды.

Когда Брискетта появилась перед графиней де Суассон, последняя ходила взад-вперед по комнате, как волчица в клетке.

— А! Это ты? — произнесла графиня, не останавливаясь.

— Да, я, — ответила Брискетта покорным голосом.

— Ты не забыла, что я тебе говорила поутру о графе де Монтестрюке?

— Графиня мне сказала, кажется, что он дерзкий.

— Наглый, Брискетта! Теперь я скажу еще, что его наглость переходит всякие границы… Мне сейчас сказали, что он был в Лувре.

— И я об этом слышала.

— Ты, может быть, его и видела, Брискетта, видела собственными глазами?

— Я в самом деле видела его, но только издали…

— Что я тебе говорила? Он в Лувре! Я думала, однако, что он не осмелится здесь больше показаться.

— Почему же?

— Потому что, — отвечала графиня в раздумье, — потому что чувство самого простого приличия, после того как он выказал мне так мало почтения, должно бы, кажется, подсказать ему, что ему не следует здесь появляться… Неужели его присутствие в том месте, где я живу, не рассердило тебя, Брискетта?

— Рассердило — неверно передает мое чувство. Теперь я не нахожу подходящего выражения.

— Я никогда не захочу его больше видеть, будь уверена…

— Наказание будет только соразмерно обиде!

— Но я никогда не забуду последнего вечера, проведенного с ним вместе, Брискетта.

— В этом я уверена, графиня.

— Всюду он встретит меня на своем пути.

— И меня также: я хочу подражать графине во всем и тоже никогда не забуду графа де Монтестрюка.

— Ты добрая девочка, Брискетта.

— Это правда, графиня: я это доказала и еще не раз докажу.

— Я тоже была доброй, и вот чем все кончилось!.. Ты была права: мне надо было оставить этого дворянчика из Арманьяка умирать у моих ног… Но если он видел, что я могу сделать, когда люблю, то теперь увидит, что я такое, когда ненавижу!..

«О! Вот этого-то я и боялась!» — подумала Брискетта.

Графиня подошла к зеркалу и взяла румяна.

— Я говорила тебе, кажется, что еду сегодня вечером к сестре, куда и король, должно быть, тоже приедет… Не жди меня; ты мне понадобишься только завтра утром.

— Графиня может видеть, что я уже приготовила платье.

— И клянусь тебе, граф де Монтестрюк скоро узнает, с кем имеет дело!

— Я не сомневаюсь, графиня.

Оставшись одна и приводя в порядок комнату графини, Брискетта прислушивалась, как та спускается по потайной лестнице.

«Какую чертовщину она затевает? — спросила она себя. — Такая женщина, оскорбленная в своем самолюбии, способна на все… этот выстрел… это она устроила, наверно… Но у Гуго легкие ноги и зоркие глаза, да и я ведь тоже не дура…»

Часы пробили полночь, она засмеялась.

— Ну хорошо! У меня целая ночь впереди, а дела можно отложить и на завтра.

Гуго явился на свидание. В полночь он вошел в знакомый темный переулок, приняв, однако же, кое-какие меры предосторожности. Через две минуты он был в пустом саду и по той же дорожке, по которой проходил утром с Брискеттой, пришел к павильону, дверь которого отворилась при первом усилии, так что и ключа не понадобилось. «А! Я, видно, не первый!» — сказал он себе.

Гуго взбежал по темной лестнице, прошел через темную комнату, поднял портьеру и очутился в густой темноте. Но в ту же минуту он услышал шелест шелкового платья; кто-то взял его за руку и увлек за собой. Он шел послушно. Знакомый тонкий запах духов окружал его; перед ним отворилась дверь, и при свете единственной розовой свечи, горевшей на камине, он узнал ту самую таинственную комнату, где Олимпия принимала его в часы увлечения. Его проводница была закутана в черный плащ, на лице у нее была шелковая маска. Она приподняла кружево маски и быстро задула свечу.

— Я не хотела отпускать вас, не простившись с вами, — прошептала она дрожащим голосом. — Сколько беспокойств, пока дойдешь сюда, сколько затруднений!..

— И однако же, вы пришли?

— Ничто не могло остановить меня.

— Итак, уезжая, я могу думать, что оставляю друга в Лувре?

— Друга, о! Да, и друга, который любит вас гораздо больше, чем вы полагаете.

Горячее дыхание скользило по губам Гуго. Он чувствовал под рукой трепетание сердца за тонкой шелковой тканью.

— Прихоть дала мне вас, прихоть и возвратила, — сказал Гуго, — да будет же благословенна эта прихоть!

На рассвете, когда солнечный луч пробился сквозь драпировку, он осторожно убрал волосы с лица прильнувшей к нему женщины, и вскрикнул:

— Ты, Брискетта!

— Неблагодарный!

Раздался свежий, звонкий смех, но вдруг она переменила тон:

— Да, у тебя есть в Лувре друг, друг очень смиренный, но истинный, — это я… но есть также и враг, и страшно сильный враг, — графиня де Суассон, и потому ты должен простить дочери оружейника, что она заняла место племянницы кардинала… Думай о ней больше, чем обо мне, и берегись!

— Чего мне бояться?

— Разве я знаю чего? — продолжала она, прижимаясь к нему. — Всего, всего!.. Предательства, измены, козней, клеветы, засад и интриг! У нее хитрость змеи, терпеливость кошки, кровожадность тигра… Берегись, мой друг, берегись, Гуго, берегись каждую минуту!.. Я ее хорошо знаю!

— Э! Милая крошка! Ты забываешь, что я буду сегодня вечером далеко от Парижа, через неделю в Германии, а через месяц в Венгрии…

— Разве ты забыл, что Манчини — итальянка? Смотри! У графини де Суассон память беспощадная!.. А ты ранил ее самолюбие!.. При горничных многое говорят не стесняясь…

Она взяла руки Гуго в свои; веселые глаза ее подернулись слезами.

— Если бы я написала тебе все это, — продолжала она, — ты бы мне не поверил. Надо было сказать тебе: я сама видела, я сама слышала!.. Безумная мысль пришла мне в голову… я решила представить, что здесь — маленькая комнатка на Вербовой улице. Помнишь? Куда бы я ни пошла, чтобы со мной ни случилось, память о ней останется у меня навеки… Сколько перемен случилось с тех пор!.. Я смотрю на тебя, я говорю себе, что это он, это Гуго, и мне хочется и смеяться, и плакать разом. Как встрепенулось мое сердце, когда я увидела тебя!.. Вот почему ты должен мне верить, когда я говорю тебе: берегись!.. Эта опасность, которая грозит тебе, когда она придет? Откуда? Не знаю, но она повсюду, я это чувствую… Она в Париже, если ты останешься, она будет в Вене, если ты уедешь… Еще раз берегись, умоляю тебя, ради бога, берегись!