Последний рейс «Фултона» (повести) - Борис Михайлович Сударушкин

толпа молча смотрит на него. И, словно булыжники, на полковника обрушиваются крики:

— Иуда!

— Убить, как собаку!

— Чего зря по судам таскать?!

Толпа дрогнула, загудела, перегородила проход к подъезду. Конвоиры с винтовками сгрудились вокруг Перхурова, чтобы предотвратить самосуд. Начальник конвоя обращается к толпе:

— Граждане! Успокойтесь! Всему свое время!

Это спасло Перхурова.

На сцене театра — члены Ревтрибунала, обвинитель, защитник. На скамье подсудимых, под охраной, — Перхуров. На нем галифе, короткая офицерская куртка, отчего длинные руки полковника кажутся еще длиннее. Черные волосы мысом нависают над низким, упрямым лбом. Лицо смуглое, почти темное, с резко выдающимся носом. Небольшая черная борода и усы, неискренние, лихорадочно блестящие глаза. Таким в день начала суда предстал Перхуров перед очевидцами...

Зачитывается обвинительный акт. После пятиминутного перерыва опрашивается подсудимый. Перхуров отвечает четко и даже с бравадрй. Православный. Сорок шесть лет. Потомственный дворянин Тверской губернии. Учился в Московском кадетском корпусе, затем в Александровском военном училище. Выпускник Академии Генерального штаба. Германскую войну начал капитаном, закончил полковником. После Февральской революции ни в каких выборных органах не состоял, с политическими партиями связей не имел. Служил в артиллерийском дивизионе Двенадцатой армии. После Октябрьской революции некоторое время — руководитель военной школы...

Голос Перхурова тускнеет, о ярославском мятеже, бегстве в Казань, службе у Колчака, пленении и вторичном аресте рассказывает без энтузиазма, обвинителю приходится вытягивать из него каждое слово:

— Признаете ли вы, что боролись с советской властью?

— Я за Учредительное собрание, которое выберет ту власть, которую захочет большинство, — пытается Перхуров уйти от ответа, хотя вопрос предельно ясен.

— Каким путем вы думали провести свою политическую программу?

— Путем вооруженной борьбы, — мнется полковник.

— Борьбы с кем?

— С советской властью.

— Значит, вы признаете, что боролись с советской властью?

— Если бы Учредительное собрание избрало формою правления Советскую власть, мы бы с ним согласились. Но сначала выборы, свободные выборы в Учредительное собрание.

— Свергнув советскую власть в Ярославле, вы арестовали всех городских большевиков, — напоминает обвинитель.

— Для созыва Учредительного собрания необходимо временное отстранение большевиков.

Обвинитель уточняет:

— Временное отстранение — это физическое истребление коммунистов?

— За время мятежа я не подписал ни одного смертного приговора! — вскидывается полковник.

— Вашими офицерами были расстреляны большевика Закгейм, Зелинченко, Нахимсон.

— Это случилось при аресте, — невразумительно отвечает Перхуров. — Как погиб Нахимсон, я вообще не знаю, не слышал...

— За каждый артиллерийский выстрел вы обещали казнить десять коммунистов.

— Под огнем вашей артиллерии гибло мирное население, я хотел остановить это. Свою угрозу я не осуществил.

— А баржа смерти? Разве это не способ истребления?

Перхуров молчит.

— Почему вы не прекратили дальнейшего, уже бессмысленного сопротивления? Почему продолжали подвергать город страшному разрушению, а жителей обрекали на гибель?

— Я боялся, что красные учинят кровавую расправу над повстанцами.

— А сами бежали из города? Своим побегом вы совершили в отношении гарнизона бесчестный, постыдный, преступный акт.

— Мою вылазку охарактеризовал как прорыв Борис Савинков, а не сам я.

Председатель суда Ульрих пытается еще раз выяснить политические убеждения подсудимого. Перхуров неуверенно перечисляет: Учредительное собрание... Земля народу и свободный народ... Независимая армия на основе военной дисциплины...

— Царской, палочной дисциплины? — спрашивает обвинитель. — Сохранился приказ за вашей подписью о введении воинского устава. С небольшими изменениями он — копия царского.

— Я считал необходимым создать такую армию, которая была бы построена на дисциплине, выработанной веками. Чин и чинопочитание имеют большое воспитательное значение для солдат.

— За какое же правление вы теперь? — обращается к Перхурову председатель суда.

— До Февральской революции я считал себя убежденным монархистом.

— А теперь?

— Если бы на пост монарха нашелся новый Петр Великий...

— Разве генерал Алексеев не подходит на царский престол?

— Нет!

— Колчак?

— Нет!

— А Николай Николаевич Романов?

— Нет!

— Может, Савинков?

— Боже сохрани. Никогда! — брезгливо морщится Перхуров.

— И ваши монархические убеждения не поколебала даже распутинская грязь?

— Конечно, Григории Распутин вызывал некоторое неудовольствие, но это не касалось царского дома, — неуверенно произносит Перхуров. — Впрочем, покойный государь действительно был слабоват умом.

— Кроме монархистов, кто еще состоял в «Союзе защиты Родины и свободы»?

— Кадеты. Эсеры. Группа плехановцев, которых вы называете меньшевиками. Наконец, савинковцы. Эсеры много говорят и мало делают, мешают и правым и левым. Меньшевики тоже не лучше. На выборах в Учредительное собрание я голосовал за кадетов.

— Как ваш «Союз» относился к крестьянству?

— Имелась специальная агентура для выявления недовольства, на которое мы в будущем рассчитывали.

— Были основания?

— Да! Несколько резолюций крестьянских сходок! — оживляется Перхуров.

— Где именно? Сколько?

— Этого я не знаю, — сникает полковник.

— А рабочие были в вашей организации?

— Не помню...

«Не знаю», «не помню», — все чаще отвечает Перхуров, понимая, что честные ответы не в его пользу.

Суд переходит к событиям в Екатеринбурге. Не отрицая, что заговор существовал, Перхуров пытается доказать, что он отговаривал его участников от выступления, от «бессмысленного кровопролития». Обвинитель напомнил ему:

— Вас арестовали, когда вы собирались бежать в Колчедан. Чем вы объясните попытку к бегству?

— После кронштадтского мятежа в газетах часто упоминали Ярославль, мою фамилию. Одно время на стенах Екатеринбурга даже появились плакаты: «Кто разрушил Ярославль? — Полковник Перхуров». Меня часто спрашивали, не родственник ли я тому Перхурову. Все это очень нервировало, я испугался нового ареста. Кроме того, у меня было невыносимое материальное положение — за работу в штабе я получал всего девять фунтов муки на две подели.

— Поэтому вы и решили бежать именно в Колчедан, где намечался мятеж?

— Это совпадение...

По просьбе обвинителя оглашаются показания участников заговора в Екатеринбурге:

— «Полковник Перхуров с радостью согласился взять на себя руководство восстанием... Послал к местному архиерею за благословением и церковным золотом, обещая оградить монастыри от расхищения их большевиками. Но архиерей сказал, что он в это дело вмешиваться не будет...»

И в Ярославле Перхуров начал с того, что испросил благословение митрополита Агафангела. Прием испытанный, в этом — весь Перхуров: набожно перекреститься, прежде чем убить.

Последнее слово полковник зачитывает по бумаге, она предательски дрожит в руке:

— «...Единственная власть, которая может вывести Россию из тяжелого положения в более короткий срок, — советская. Людей, желающих работать на пользу родины под руководством советской власти, найдется больше, чем смотрящих на дело с узкой точки зрения какой бы то ни было партии. И только объединение советской властью в своих руках таких людей и правильное использование их сил и способностей может привести к скорейшему достижению желанной для всех цели — спокойного и благополучного существования России и всех живущих в ней...»

Желание вывернуться любой ценой, даже лестью в адрес своих врагов, — в каждом слове Перхурова. Обвинитель четко и точно комментирует речь подсудимого:

— ...Его «вылазка» ясно показала, что у него отсутствует даже кастовая военная честь и личная храбрость. Политической экономии он учился у мешочников и спекулянтов, называя эту публику «страдающим народом». Хитрость заменяет ему ум, а коварство — храбрость. Сколько еще таких Перхуровых «любят» родину так же, как он. Сколько еще в России таких иуд, которые в любой момент за тридцать сребреников рады продать родину...

Защита просит приобщить к делу воззвание к бывшим офицерам помочь в борьбе с польской шляхтой, за что обещалось полное прощение прежних преступлений, предлагает обратиться в Иркутский лагерь, действительно ли Перхуров изъявлял желание выступить на борьбу с белопанской Польшей.

Обвинитель возражает — неопровержимо доказано, что после войны с Польшей полковник участвовал в новом заговоре против