Последний рейс «Фултона» (повести) - Борис Михайлович Сударушкин

Казань

Возле Костромы полковник послал штабс-капитана, одетого в полувоенную форму, в город.

Бусыгин вернулся с губернской газетой, из нее узнали то, о чем уже догадывались, — мятеж в Ярославле подавлен.

На газету большими кусками нарезали три фунта дешевой колбасы, располовинили каравай хлеба. Ели и не могли насытиться,

Потом Перхуров переоделся в приобретенное Бусыгиным гражданское платье — узенькие чиновничьи штаны, серый заношенный пиджак. В этом наряде и с саквояжем полковник стал похож на бежавшего с деньгами кассира.

За Костромой угнали двухвесельный ялик. Плыли по ночам, прижимаясь к берегу, днями отсыпались в прибрежных кустах. Уже не переставая лили дожди, с течением спорил встречный ветер, оба веслами до крови стерли ладони.

За Васильсурском встретили рыбаков, от них узнали: дальше плыть нельзя — впереди стоят сторожевые пароходы и всех заворачивают, некоторых даже арестовывают.

У тех же рыбаков обменяли лодку на еду и котелок, пошли пешком. Двигались левым берегом, в нескольких верстах от Волги. Однажды увидели в лесу рабочих, занятых укладкой бревен, затаились в кустах. Из разговоров услышали — Казань кем-то взята, вроде бы чехами.

Рабочие по виду — из бывших офицеров, но подойти к ним Перхуров побоялся. Начал остерегаться даже верного Бусыгина — на ночь клал саквояж под голову, спал с наганом в руке.

Перед самой Казанью их окружили чешские солдаты, загомонили непонятно, угрожающе размахивая короткоствольными вин­товками.

— Свои! — воскликнул Перхуров и перекрестился.

Но, когда солдаты попытались из его рук вырвать саквояж, он стал отбиваться со свирепостью. Вмешался офицер, немного понимавший по-русски. С трудом «главноначальствующему» удалось объяснить, кто он, вместе с Бусыгиным их отправили в штаб.

Отоспавшись, весь следующий день Перхуров бегал по магазинам и барахолкам, пытаясь подыскать что-нибудь похожее на форменную одежду. С рук удалось купить почти новый офицерский френч с аккуратно заштопанной дыркой. Ее полковник разглядел только у себя в номере и мысленно обматерил татарина-перекупщика. Перхуров догадался: хозяин френча сам рассчитался с жизнью — штопка находилась точно напротив сердца.

Вечером бывший «главноначальствующий» встретился с бывшим руководителем разгромленного «Союза защиты Родины и свободы» в номере гостиницы «Болгар».

Вид у Савинкова был угрюмо-сосредоточенный, в глазах нездоровый блеск, голос охрипший и раздраженный. По случаю встречи он выставил бутылку коньяку и часто прикладывался к ней.

— Если бы не изменил большевикам командующий Восточным фронтом Муравьев — не видать бы нам Казани. Город взяли полковник Каппель и чешский поручик Швец! А формально власть у самарской Учредилки — Комитета членов Учредительного собрания, — рассказывал Савинков. — Короче говоря, полная неразбериха. Не успел появиться здесь, как ко мне приставили шпика. И не поймешь, на кого он работает, — на чехов, на Каппеля или на Учредилку.

Перхуров спросил, насколько надежна оборона города.

— Долго нам здесь не удержаться.

— Неужели дела обстоят так плохо?

— Судите сами. Рядом, в Свияжске, штаб красных. Каппель пытался атаковать его, но безуспешно. Романовский мост через Волгу также не удалось взять. Вот так-то, полковник. Здесь находится основная часть золотого запаса России, свыше миллиарда рублей. Потихоньку начали отправлять его в Самару и Уфу... Рабочие бунтуют, крестьяне из Народной армии бегут, тюрьма «Плетени» набита битком, а толку никакого. Учредиловцы, как крысы в бочке, грызутся между собой за портфели, за деньги...

Слушая Савинкова, полковник все больше хмурился, теребил бороду.

— А чехи? Какую роль в наших событиях играют они?

— Чехи не могут разобраться, что же делается в России, на кого опереться. У них одна задача — прорваться к Владивостоку, а оттуда во Францию и по домам. Сейчас у меня все надежды на Колчака и союзников. Только эти две силы — одна с востока, другая с севера — способны по-настоящему бороться с большевиками. А при такой расстановке значение поволжских городов огромно. Как вы упустили Ярославль?! — не удержался от упрека Савинков, глотнул из рюмки коньяку.

— Я смог его взять, — устало бросил Перхуров. — А удержать город можно было только артиллерией, которая находилась в Рыбинске, где восстанием руководили вы лично, — едко закончил полковник.

Савинков недовольно поморщился, ругнув себя, что коснулся этой болезненной темы:

— Не будем заниматься взаимными упреками. Остались в Яро­славле люди, преданные нашему делу? Можем мы рассчитывать на них в дальнейшем?

Перхуров рассказал о последнем разговоре с начальником контр­разведки Суреповым, о тайнике с оружием, о явках, переданных поручику Перову.

Савинков, разминая ноги, прошелся по комнате. Одет он был в чешский, с иголочки, китель, французские, крепкие еще галифе и заношенные русские сапоги.

— Вы хорошо знаете этого поручика?

Перхуров оскорбился:

— Я бы не стал отдавать явки первому попавшемуся!

За мужество генерал Брусилов лично наградил его именным оружием.

— Перов знает, кого контрразведка назначила руководителем подполья?

— Нет. Об этом знают только три человека — я, Сурепов и его заместитель Поляровский.

Савинков опять сел за стол, пригубил рюмку:

— Будем надеяться, полковнику Сурепову также удастся уцелеть. Ярославль нам еще пригодится, это замок сразу на две двери — на Москву и Петроград. Мне стало известно, что даже после нашего поражения там сохранился костяк кадетского «Национального центра». Вне подозрения большевиков его руководитель. А эта организация связана с «Союзом возрождения России», состоящим из меньшевиков и эсеров, и так называемым «Правым центром». В настоящее время предпринимаются решительные шаги, чтобы объединить эти разрозненные силы в единую организацию. Не дожидаясь, когда это произойдет во всероссийском масштабе, мы уже сейчас можем сделать это в Ярославле. Но туда нужно послать очень энергичного и надежного человека.

— У меня есть на примете. Вы его хорошо знаете...

— Да, на этого человека можно положиться, — выслушав полковника, согласился Савинков. Решив вопрос о связном, сказал, не спуская с Перхурова испытующих глаз: — Между прочим, здесь появилась одна наша общая знакомая.

— Кто такая?

— Актриса Барановская, — с наигранным спокойствием ответил Савинков.

Перхуров привстал от неожиданности, вцепился руками в подлокотники кресла:

— Как она здесь очутилась?!

Словно бы испытывая терпение полковника, Савинков помедлил:

— Не знаю, как вам и ответить... Сюда ее послали чекисты, но она сразу призналась нам в этом и заявила, что на вербовку согласилась с единственной целью — опять оказаться среди своих. Чекисты каким-то образом разнюхали, что мы договорились встретиться здесь, в К­азани, и решили с помощью Барановской следить за нами, — объяснил Савинков.

Но сомнения Перхурова не рассеялись:

— А может, и признаться в перевербовке ей было поручено большевиками?

— Барановская выдала нам чекистскую явку в Казани. Вряд ли такое задание ей могли поручить большевики. Я сам допрашивал хозяина явочной квартиры — правоверный коммунист, слова не сказал. Пришлось расстрелять.

Перхурова эти доводы не убедили:

— Доверять Барановской все равно больше нельзя! — убежденно произнес он. — Продала раз, продаст другой.

Савинков посмотрел на него с интересом, склонив голову набок:

— Предлагаете ликвидировать?

— Ничего я не предлагаю, решайте сами, — отвел глаза полковник. — В Ярославле она работала хорошо, грех обижаться, а что представляет из себя теперь — не знаю. — И он залпом выпил свою рюмку коньяку.

— Я могу устроить вам встречу, — с фальшивой невозмутимостью сказал Савинков.

— Нет уж, избавьте, — резко возразил Перхуров и вернулся к разговору о связном: — Мне думается, с засылкой его в Ярославль надо несколько повременить. Переждать, когда у большевиков горячка кончится, первое время они будут хватать и правых, и виноватых.

Савинков напустил на себя деловую озабоченность, отставил рюмку:

— Согласен с вами. Тем более что в Ярославль надо явиться не с пустыми руками. Восьмого сентября в Уфе состоится