Роберт Лоу - Белый ворон Одина

Ну а четвертой была совсем еще молодая девчонка, сидевшая на корточках возле погасшего очага. Она была обнажена, так что я смог хорошо разглядеть ее: лягушачья мордочка, вылупленные глаза, знакомые чешуйки на коже. О боги! Девчонка была вся чешуйчатая и очень, очень напуганная.

— Пощадите нас! — повторяла она на исковерканном норманнском наречии.

Женщина постарше начала плакать и причитать в голос. Светловолосая шагнула мне навстречу, руки ее были простерты вперед. И тут до меня дошло: это, наверное, и есть те самые похищенные поселянки. На мгновение меня охватила паника, я вспомнил жуткие истории про русалок. Однако здешние женщины настолько не походили на зеленоволосых искусительниц из рассказов Олава, что я сразу же успокоился.

— Вы из деревни? — громко спросил я.

При звуках моего голоса девушка резко остановилась, будто споткнулась. Думаю, ее напугал резкий тон. Слов-то она понять не могла, ведь я не говорил по-полянски.

Я порылся в памяти в поисках названия их городища.

— Малкиев? — спросил я наконец.

Она кивнула, и ее головка с пшеничного цвета волосами слегка поникла — или это мне только показалось? Да нет же, вот она горько вздохнула. Непонятно.

— Пощадите нас, — снова подала голос девочка-лягушка (она по-прежнему сидела возле очага).

Я обратил внимание, что одна из ее детских грудей была чешуйчатой лишь наполовину. Вторая половина выглядела обычной — белого цвета, с наметившимся розоватым соском. Было ясно, что это единственные слова, которые она знает по-норманнски. Да и то удивительно: откуда ей вообще известна наша речь?

Тем временем в дверях показались остальные участники нашей вылазки. Притихшие было женщины снова громко завыли. Я велел Абрахаму и Моруту вывести их наружу. Пока они забирали двоих — старуху и светловолосую, девчонка проворно отползла в уголок и там затаилась. Сидевшая в алькове женщина даже не шелохнулась. Только рыдала, да так жалобно, будто сердце ее разрывалось от горя.

— Пойдем, — сказал я как можно мягче и протянул к ней руку.

— Мой ребенок, — проговорила она сквозь слезы.

То есть слов-то я, конечно, не понял, но вот жест, которым она показала куда-то вниз… а главное, боль в ее голосе — они говорили сами за себя. Я глянул вниз. Там действительно стояло некое подобие колыбели, в которой что-то ворочалось и мяукало по-кошачьи. Странный и тревожный звук.

Настолько странный, что я не поленился заглянуть в колыбельку. Там лежал новорожденный тролленыш. Мне сразу же припомнились подменыши, которых всякая лесная нечисть оставляет взамен похищенных младенцев. Иссиня-бледное тельце, расплющенная голова с лупоглазой, лягушачьей мордочкой. Так, все ясно. А вот с глазами было что-то не то: они казались кроваво-красными и мокрыми, как сырое мясо. Толстые губы растянуты в болезненной гримасе, кожа грубая и твердая, вся в воспаленных складочках. Кое-где эти складки потрескались и сочились какой-то мерзкой сукровицей. Не тело, а сплошное средоточие боли и страдания. Существо издавало тонкие мяукающие звуки.

Я невольно отпрянул и посмотрел на женщину — очевидно, мать этого жуткого ужаса. Она плакала, бессильно уронив голову на грудь. Я понимал ее отчаяние. Ей, как и любой матери, хотелось взять на руки свое дитя. Приласкать его, успокоить… Но было совершенно очевидно, что любое прикосновение к этому куску мяса отзовется для него страшной болью.

Финну и Квасиру хватило одного взгляда, чтобы развернуться и ринуться на улицу.

— Погоди, — окликнул я Квасира, — забери с собой женщину.

Мой внезапно охрипший голос эхом отдавался внутри металлического шлема. Квасир запнулся в дверях, затем вернулся и, подхватив женщину с постели, потащил ее наружу. Она продолжала плакать и звать свое дитя. Все остальные тоже вышли. В хижине остались лишь мы с Финном… и маленькая девочка, которая сжалась в комок, пытаясь выглядеть как можно меньше.

Я посмотрел на Финна, а он на меня.

— Пощадите, — снова пропищала малышка.

Позже мы с Финном никогда не говорили об этом. Ни друг с другом, ни, тем более, с остальными… С теми, кто жаждал услышать героический рассказ о том, как ярл Орм со товарищи разгромили змеиное гнездо на болоте и под корень вырезали его жутких обитателей.

И мы двинулись в обратный путь, туда, где нас поджидал Сигурд со своей дружиной. Позади себя мы оставили догоравшую хижину. Столб дыма поднимался над темной скалой: он тянулся в небо и изгибался, подобно волчьему хвосту.

Русы дивились на спасенных пленниц, пытались расспрашивать нас о случившемся. Но мы не стали ничего рассказывать… Просто сказали, что дело сделано, и все. Сигурд досадливо тер свой серебряный нос и дергал себя за бороду. Воронья Кость с любопытством рассматривал плачущих женщин. Он, как и все, не мог взять в толк, с чего это они так убиваются — раз их спасли, освободили из плена ужасных чудовищ. Мне-то все было понятно. Я знал, что слезы женщин вызваны болью потери. Они оплакивали своих погибших мужчин… И детей — новорожденного младенца и страхолюдную девочку, которая молила нас о пощаде.

Мы молчали, и в конце концов нас оставили в покое. Дальше мы ехали молча. Тишину нарушало лишь наше хриплое дыхание, женский плач да стук лошадиных копыт по мерзлой земле.

А мне никак не удавалось отрешиться от этой истории. Я не знаю, кем были эти создания и что их сделало такими. Знаю только, что змеи всегда защищают свое потомство. Поэтому лучше убить их сразу и не ждать, пока тебя ужалят.

И все же… Они сражались, как единая семья — и чешуйчатые твари, и те, что выглядели обычными людьми. И, надо отдать им должное, сражались храбро — не хуже великого Бальдра. Бессильная злоба вскипала во мне всякий раз, как я вспоминал темноволосого мальчишку и красноглазого младенца… и в особенности маленькую девочку с ее тонким голоском: «Пощадите нас!»

Наше возвращение в деревню вызвало радостный переполох. Люди ликовали, что наконец-то избавились от страшной угрозы со стороны водяных. Спасенные женщины перестали плакать, но продолжали сидеть грустные и молчаливые, как могильный камень. Они отказывались что-либо рассказывать своим родным и односельчанам.

Я тоже ничего не сказал Ковачу. Лишь заглянул в его прозрачные глаза и протянул на ладони свою находку. Для всех остальных это были невзрачные камешки, но он-то все понял. Старик молча забрал их у меня — ни о чем не спросил, ничего не объяснил. Когда я повернулся и пошел прочь, глаза его устремились мне вслед, словно две стрелы.

Лопаты и кирки — вот что я нашел за домом на болоте… а также отвалы из вынутого грунта. А еще я обнаружил позади хижины вход в раскоп, укрепленный стволами деревьев. И возле него — небольшую кучку доброй железной руды, которую добывали эти создания. Добывали и приносили деревенским кузнецам — в обмен на то, в чем нуждались сами.