Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 — Дураки говорил я им: что это вы делаете и даровое ли затеваете? Я знаю, что у вас на уме и куда вы, и зачем идете; но из драки и битья ничего доброго не выдет и вы тем себе ничего не пособите, а все дело только испортите. Вас, дураков, пересекут за то плетьми и кнутьями, а межевщику дадут из города команду, а тогда не посмотрят на вас и отмежуют и вы землю потеряете.

 Сии и подобные тому слова поостановили сих дураков.

 — «Но что ж нам делать?» сказали они, «видишь он какой! ни слов наших, ни речей не принимает, а гонит только прочь и хочет нартом взять, да и не говори еще — бесятся».

 — Ну, это вы его рассердили, — сказал я, — вам бы не надлежало так вопить и кричать. Этого при межеваньях не водится, а говорить тихо, порядочно и учтиво, а стараться бы только о том, чтоб приняли и записали ваш спор и чтоб не белые клейменые, а черные столбы становили, которые ничего еще не значут.

 Сим ж словами поуспокоил я их несколько и довел до того, что сами они стали меня просить, чтоб я уговорил межевщика принять от них спор и буде бы можно сделать им милость, и помог им, незнающим в этом случае, и вместо их сказывал бы, что писать и как бы это сделать;

 — Ну, этого мне нельзя сделать, друзья мои! Межевщика уговорить я готов, но вместо вас спор записывать и говорить, как можно мне, постороннему человеку?

 — «Да как же нам быть? а сами мы не умеем и не знаем, как и приняться за это дело».

 — Разве попросите, — сказал я, — вы сами межевщика о тои, и он мне, вместо вас, говорить позволит.

 — «Хорошо, хорошо, батюшка, подхватили они: постарайтесь же об нас».

 Итак, по успокоения сих, осталось мне преклонить гнев одного только межевщика на милость, все еще ярящегося и вопиющего, чтоб давали скорее белый столб и лопатки. Но и сего мне не великого труда стоило убедить ко всему, чего мне хотелось. Я подбежал к нему ж самым дружеским образом сказал ему в полголоса:

 — Помилуйте, Иван Петрович! что это вы хотите делать и какой себя опасности подвергаете?

 — «А что такое?» спросил он.

 — Как что? У дураков–та непутное на уме: у них человек с полтораста приготовлено с дубьём и дреколием, лежат вон там, в яруге, и они пошли за ними, чтоб бить вас не на живот, а на смерть, и мне истинно вас жаль, вижу что вы очень доброй человек.

 — «Что вы говорите? не в правду ли?» воскликнул испужавшийся и затрепетавший от страха межевщик.

 — Ей–ей! сказал я: ж мы сей только час это узнали, и я для того и поспешил вам это сказать.

 — «Помилует вас за то! подхватил он: вы меня очень обязали. Но, ох, как же быть ж что мне делать?… как–нибудь надобно бы уговорить и успокоить глупцов этих. Они сдуру, что сглупу, готовы на все отважиться… Уж не можете ли вы, продолжал он, как–нибудь их усовестить и усмирить? Вы бы меня тем очень одолжили».

 — Я уже им и говорил, — сказал я, — но они несут чертовщину и кричат только: «Как! не хочет от нас принять спора! да мы ведь сами государевы!» Да и в самом деле, батюшка Иван Петрович, как можно вам не допустить их до спора? ведь они не владельческие, а казенные, и присланы к вам при сообщении.

 — «Черт их побери! подхватил межевщик: пускай себе спорят. Скажите, батюшка, им, что я согласен уже принять спор от них».

 С сим и пошел я опять к мужикам, и поговорив с ними еще несколько и возвратясь опять к межевщику, со смехом сказал:

 — Дело почти сделано, а стало за безделицею: нет у них ни одного грамотника, а сами не умеют, и не смешно ли? просят меня, чтобы я им сколько–нибудь в этом помог, а мне кстати ли в чужое дело мешаться?

 — «Пожалуй, пожалуй! подхватил межевщик: какая нужда!… скажите, батюшка, им, что я и на то согласен. Пропади они совсем».

 Как мне сего только и хотелось, то, пошедши опять к мужикам и поговорив с ними, привел я с собою поверенных и лучших из них, и помирив их с межевщиком, восстановил благополучно опять тишину, и начатое дело начало продолжаться, но с тем уже различием, что и я, как миротворитель, имел в том соучастие и взял уже вольность указывать подьячему и сказывать, что писать.

 Сей, по подьяческому своему высокоумию, не хотел было меня слушаться, а стал слишком и не кстати умничать и городить сущий вздор; но я скоро до того довел, что сам Рыбин стал его и межевщика просить, чтоб он дозволил мне сказывать, что ему писать в объявлении рассказовских. Да не только сие, но самые и свои слова инако и как мне хотелось переворачивать дозволил.

 Мило и приятно всем нашим чрезвычайно сие было, а того милее, как они увидели, что я самому межевщику стал указывать и давать советы, как лучше межевать, какие лучше делать признаки; обращался с астролябиею, как знающий человек, и что межевщик во всем меня слушался. Все хвалили меня и вся толпа народа обо мне одном говорить начала и твердить, что не межевщику, а мне бы межевать надлежало. Одним словом, сей один час ввел меня в превеликой кредит всей нашей округи и не только дворянам, но и крестьянам, и не только своим, но и посторонним. Все возложили на меня надежду, все твердили, что если б не я, то быть бы тут чухе, и все уверились и перестали обо мне иметь сомнительство, какое многие, сами не зная почему, все–таки еще имели.

 Признаюсь, что для меня сей день был очень приятен, и ему нельзя было и не быть таким, потому что он очень много льстил моему самолюбию. И я надеюсь, что мне простительно будет, когда признаюсь в том, что слуху моему было очень приятно слышать, что самые незнающие совсем меня посторонние люди твердили:

 «О, серенький–то барин востёр!» (так называли они меня потому, что был тогда на мне сверх мундира серенькой сюртук) «нечего говорить, востёр, всех–ста он их вострее, да и самого–то межевщика умней. Ну, кабы не он, быть бы тут чему–нибудь и такой каши, что и не расхлебали бы, а рассказовским не видать бы, как ушей, своей земельки. Помилует его Бог! и сам Христос его сюда принес!» и так далее.

 Между тем, как все сие происходило, солнце продолжало свое течение и подвигалось уже к полудню. Всем нам уже и есть захотелось. Итак, записав, как водится, самой простой и обыкновенной спор, и дождавшись, как межевщик начал уже черные столбы становить и линии две–три отошел, возвратились мы к своему стану с радостью, что помогли рассказовским и заставили пашковских выпрягать лошадей своих из сох, которые было они для прорезывания межи совсем было приготовили. В стану своем нашли уже мы разостланные скатерти и множество и печеного, и вареного, и жареного, и питейного, словом, стол всем изобилием преисполненной. Нас обедала превеликая тогда компания, а именно: я, г. Сабуров, г. Соймонов, г. Стаханов, г. Паульской, г. Колемжн, г. Ржавитинов, г. Тараковской, г. Смирнов, г. Свитнев, г. Беляев, г. Кордюков, г. Дуров, г. Левашов и многие другие, из коих некоторые подъехали к нам уже того утра. Мир, согласие, единодушие, дружба, ласковость и взаимное друг друга подчивание и угощение господствовало тогда между нами и делали нам ествы еще вкуснейшими, и могу сказать, что было нам тогда очень весело и нескучно.