Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Проснувшись поутру очень рано и подосадуя, что позабыли все взять с собою прибор с чаем, оделись мы и пошли все к господину землемеру. Он окружен уже был множеством народа и рассматривал крепости рассказовских и спасских мужиков. Мы вмешались тотчас в разговор, и я скоро мог приметить, что межевщик был человек очень мякенькой и что слишком уже явно держал сторону Пашкова. Но как не до меня было дело, то ничего еще не говорил. После чего повел его поверенной господина Пашкова на начинной пункт и самое то место, где разграничивались владения рассказовских с спасскими.

 Как крестьяне обеих казенных сих волостей были люди межеванья никогда еще в глаза не видавшие и притом все ничего незнающие, то начался с самого начала превеликой уже вздор. Они начали спорить, но без толку и без порядка, и, по обыкновению наших крестьян, с мужицкою своею надменностию, криком, воплем и угрозами.

 Мы все были тогда только зрителями и толпа превеликая народа окружала землемера. Долго сие продолжалось и продлилось бы еще и долее, если б не начал и я мало по малу вмешиваться в разговоры и толковать мужикам дело. Любо было сие межевщику и тем паче, что он и сам не слишком был далек и знающ в своей должности, а не противно также и Рыбину — так назывался поверенной г. Пашкова — ибо сам он не изволил на межу удвинуться, а поручил все дело сему своему служителю, которой был малой хотя не глупой, но не из самых же прытких и бойких. А как и самой межевщиков и подьячий был также не из далеких, то и не трудно было мне не только вкрасться им в кредит, но в один миг почти довести до того, что и межевщик, и Рыбин, и подьячий стали меня уважать и даже слушаться, и я сделался первейшею особою, обратившею внимание всего народа на себя.

 А не успело сего воспоследовать, и всем присутствующим знание мое в межевых делах сделалось видимо, как поверенные обеих оных волостей и привязались уже ко мне и просили, чтоб я их, бедных, не оставил и дал наставление, что им делать.

 Тогда отчасти из сожаления, отчасти с досады на начальников и управителей их, оставивших бедняков сих без всякой защиты и предавших в руки неприятелей, а к тому ж некоторым образом и для собственной своей пользы, вздумал и решился я разрушить те злые ковы, которые на них были кованы.

 Я легко мог видеть, что дело тут пахло плутовством и мошенничеством. Рассказовский управитель вместо того, чтоб быть ему самому на меже, и как заключать было и можно, по согласию с Пашковым, уехал нарочно в сие время куда–то прочь и выбрал к межеванью сему двух совсем незнающих мужиков, и был даже так бессовестен, что и не снабдил их полною и по обыкновенной узаконенной форме написанною доверенностию, а только представил их при сообщении из своей канцелярии и дав им приказы, нимало с здравым рассудком не согласные; знающего же грамотного человека или подьячего ни одного с ним не приставил. Все сие, как думать надобно, на тот конец было сделано, чтоб межевщику можно было их, как не имевших указных доверенностей, сослать с меня, а самому без них отмежевать землю господину Пашкову и утвердить бесспорными столбами.

 Все сие действительно бы и воспоследовало, если б при том не случилось меня и не сделано б было от меня помешательства. Рыбин сколько ни старался убедить к тому межевщика и сколько сей Пашкову ни раболепствовал, однако дурно было ему такое противное законам дело сделать при толь многих дворянах и штаб–и обер–офицерах, а ocoбливо при мне, как знающем межевые дела человеке и говорившем вслух, что это дурно, нехорошо и никак не годится.

 Итак, принужден он был почти против хотения своего принять от рассказовских спор и начать писать обыкновенную полевую записку со вношением в нее с обеих спорящих сторон объявлений. Тут, к превеликому удовольствию, приметил я, что не только подьячий, но и сам господин землемер в письме был не слишком расторопен: мяк, мяк, мяк, а толку не было. Сам Рыбин не слишком быстёр был в сказывании, что писать. Итак, не писали, а марали только бумагу и принуждено было перенисывать опять все набело.

 Но как бы то ни было, однако дело взяло было свое начало и пошло своим порядком; но вдруг где ни возьмись целая толпа рассказовских бородачей, пришедших за тем, чтоб взять горлом. В один миг сделался тогда превеликое шум, все ударили в голоса, и неизвестно было кого слушать.

 Межевщику и Рыбину то было и надобно. Он рассердился на них и стал их всех прогонять; велел чернить полевую записку, сердился, кричал и говорил, что он их не принимает без верующих писем и требовал сказки. Но тут догадай нелегкая старосту рассказовского сказать, что у них сказка есть, но он ему ее не подаст.

 Не успел он сего выговорить, как встань беда и не ляжь — «давай, давай скорей столбы! вот я их проучу», закричал межевщик и сам ярился и бесился. Все тогда принуждены были от него рассеяться; а рассказовские мужики, закусив губы, и проч. совсем пошли действительно в намерении приударить в колья, как скоро они межевать начнут.

 Увидел я тогда, что дело доходило подлинно до дурного, и как мне не хотелось, чтоб дошло до гвалта и побоища, и чтоб не сделалась тем межеванью остановка, то пошел я ворочать, уговаривать и увещевать сих глупцов безумных. Но не успел шага два–три отойтить, как поймал меня Рыбин за полу и умиленнейшим образом просил, чтоб я их не замал и не учил. «Что вам, сударь, дела!» говорил он — «не замайте, сударь, их, пускай себе, что хотят, то делают».

 Рассмеялся я сему прошению и тотчас, перевернувшись, самого его уверил, что я для его же пользы в это дело мешаюсь, и что если не уговорить мужиков, то они и его, и межевщика сгонят с поля и чтоб еще не побили.

 — «Мужики, говорил я ему, — глупы; их нужно рассердить, а после и не уймешь. Итак, доброго из того ничего не выдет. Разве тебе хочется, чтоб межеванье ваше рушилось?… А когда нет, так надобно дураков как–нибудь убаить, и пускай они врут, что хотят, чего тебе их спора бояться. Они хоть сто раз называй эту землю своею, но речки–то и этого живого урочища не снесут, а оно–то и важно: по оному вы всю ее получить можете и на споры их нимало не досмотрят».

 Сям я Рыбина не только успокоил, но и побудил еще просить меня с поклонами, чтоб я постарался уговорить мужиков. А я, догнав их, и употребил действительно все, что мог к усмирению его (?) и приведению на оные мысли.

 — Дураки говорил я им: что это вы делаете и даровое ли затеваете? Я знаю, что у вас на уме и куда вы, и зачем идете; но из драки и битья ничего доброго не выдет и вы тем себе ничего не пособите, а все дело только испортите. Вас, дураков, пересекут за то плетьми и кнутьями, а межевщику дадут из города команду, а тогда не посмотрят на вас и отмежуют и вы землю потеряете.