Наталия Ларионова - Шестая печать

Заказов на переводы по-прежнему не было. Моя попытка занять себя чтением какой-нибудь книги тоже не принесла успеха. Перечитывать домашние книги не хотелось категорически, а так любимая мной библиотека в выходные дни была закрыта. Чтобы хоть как-то занять себя я дважды провел генеральную уборку, вначале расставил все по своим местам, а потом переставив все по-новому. Единственным спасением были прогулки со Стеном. Но в воскресенье зарядил дождь, и прогулки пришлось сократить до минимума.

Особой радости и не прибавляло и ожидающая меня на следующей недели процедура продления виз. Не буду жаловаться на какие-либо особенные сложности или предвзятое отношение в консулатах, которые продляли мне визы, с учетом моих многократных поездок и отсутствие нареканий от своих местных властей в самом либеральном режиме. Но уже необходимость заполнения кучи анкет, сбор справок из банка и из торговой инспекции. В общем, бумажная волокита, и я до сих пор не встречал человека, которому она нравилась.

Понедельник начинался под стать бездарным выходным. Мой визит в торговую инспекцию за выпиской о регистрации моей лицензии переводчика занимающая обычно не больше часа, с учетом времени потраченного на дорогу, превратился в огромную головную боль.

Вместо того, что бы выдать мне выписку, чиновница, выудив из глубин своего стола папку с регистрационными документами, сказала, что по новому постановлению я должен представить полный перечень услуг, который собираюсь предоставлять, как переводчик, да еще и к тому же заверенный нотариально.

— А что вообще входит в этот перечень?

— Это вопрос не ко мне. Езжайте в ваше регистрационное управление по делам предпринимательства и там у них найдете все документы.

В управлении мне выдали перечень переводческих услуг к Закону о предпринимательстве. Закопавшись во всех этих бумажках, я выяснил для себя, что, например, теперь требовалось для права делать технические переводы подтвердить наличие у тебя технического образования, деловых бумаг юридического образования. В общем, подобными нововведениями были полны десять страниц машинописного текста. И уже в конце этого постановления, в последнем его пункте было сказано, что все это распространяется лишь на деятельность тех переводчиков, которые имеют право самостоятельно заверять свои переводы собственной печатью.

— Это все хорошо, но если я не претендую на право заверения переводов.

— Тогда это все к вам не относится, и вы работаете так же, как и раньше.

— Но в торговой инспекции меня отправили к вам.

— Может вы собирались внести изменения.

— Не собирался я ничего менять, мне только нужна выписка о моей лицензии.

— Не расстраивайтесь, постановление совсем свежее, не все еще с ним знакомы. В конце концов, если они снова вас будут мучить, уговорите позвонить к на, мы им все объясним.

Замечательный итог визита, с маленьким исключением, торговая инспекция сегодня уже закончила работу, и теперь вновь будет работать только в среду.

Когда я вернулся домой, Стен почувствовав мое настроение, сразу засобирался на прогулку.

Лойола смотрел на этого человека, принятого в самых знатных домах Европы и думал, как может этот неопрятный человек, распространяющий вокруг себя запах краски, такой сильный, как будто он только что в ней выкупался, владеть искусством, передавать на холсте человеческий обличий столь точно, что имя его называлось первым из первых, среди всех работ этого художника он бы не поверил, что это возможно.

— В портрете самое главное глаза человека. Душу всегда можно увидеть в глазах. Я все свои работы начинаю с набросков глаз, а когда вижу, что передал душу, просто дорисовываю все остальное.

— А если вы не можете увидеть глаз?

— Как же я не увижу, если я первым делом рассматриваю глаза того, кого собираюсь рисовать.

— Но, к примеру, если человек слеп или у него просто нет глаз?

— Вы знаете, святой отец, мне просто не встречались такие заказчики, да и зачем им портреты, если они вовсе ничего не видит. Да и я, наверное, отказался бы рисовать такого человека. А вы хотите, что бы я рисовал слепца?

— Нет. То с чем я хочу обратиться к вам еще сложнее. Я хочу, что бы вы нарисовали портрет человека, который уже умер.

— Умер?

— Да, но я хочу, чтобы вы постарались в своем портрете воссоздать его облик таким, каков он был при жизни.

— Но я никогда еще не выполнял таких заказов.

— Ну, что же все в жизни бывает в первый раз, и если вы сможете справиться с такой работой, думаю, слава ваша будет больше, чем у всех корифеев, живших до вас. Подумайте об этом.

— Святой отец, я попробую, но боюсь пообещать результат.

— А вы постарайтесь. Вам расскажет об этом человеке брат… вот только он принял обет отшельничества и живет в подвале замка в келье без окон. Так что я попрошу вас при общении с ним обойтись минимальным освещением.

Художник уже привык к свече, освещающей только мольберт и этому монаху с бледным лицом, больше похожего на призрак сидящий в самом темном углу кельи.

Монах пытался рассказать, но ему не хватало слов, он сравнивал отдельные черты умершего с чертами лиц братьев, но за время отшельничества, те настолько изменились, что ни один из набросков не нее сходства с умершим.

Их труд, кажется, совершенно зашел в тупик, и тогда художник, используя весь свой опыт, отважился на эксперимент. Он взял доску, покрашенную в черный цвет и кусок мела и сев рядом с монахом начал рисовать, все время, поправляя линии. Его мастерство, знание строения человеческих лиц и их настойчивость — принесли результаты, и на доске появилось лицо давно умершего.

Результат настолько потряс бедного монаха, что он, бормоча молитвы, ушел в темный угол и больше не откликался.

Теперь работа над портретом не составляла труда и вскоре с холста смотри молодой человек, наполненный жизнью и немного задумчивый.

— Святой отец, я не понимаю, как вы могли запереть в подземелье человека, только ради того, что бы он не забыл облик кого бы то ни было. А ведь мне о вас столько говорили, так расхваливали, пели дифирамбы вашей справедливости. Скажите мне, кем должен был быть умерший, что бы идти ради создания его портрета на такие жертвы. Мое разочарование в вас не имеет предела, — и он, повернувшись, стремительно вышел из комнаты настоятеля.

Когда дверь захлопнулась, из-за ширмы вышел инквизитор.

— Я понимаю, настоятель, почему вы пригласили меня. Я только что стал свидетелем богохульства из уст еретика.

— Да. Язык этого человека — враг его, но думаю, вы умеете лечить эту болезнь.

— Насколько я понимаю, речи эти стали возможны после общения этого человека с монахом вашего монастыря.