История гарема - Джеймс Клуг

прихожую которой первым вошел король, посмотреть, «свободен ли путь». Услышав шум внутри покоев, он сделал знак черному рабу, чтобы тот вошел первым. Взорам гостей предстали разбросанные по разным местам флаконы с духами, ковры, диваны, решетчатые окна и закрытая дверь. Разумеется, им не позволили взглянуть на прекрасную хозяйку этих покоев, которая, вероятно, пряталась за дверью. Гости обратили внимание на одну особенность в декоре помещения. Его потолок был обит красной тканью в тон обивке диванов. В этой комнате, которая, судя по всему, использовалась для приема гостей, то есть выполняла функцию гостиной, к потолку было подвешено опахало для прохлады. В смежной с ней спальне имелся соблазнительно выглядевший альков, предназначенный для отдыха и развлечений определенного рода. Однако король объяснил гостям, что эти покои принадлежали одной из его законных жен, брак с которой он заключил из политических соображений. До этого она была замужем за другим арабским правителем.

Гарем эмира Абдуллы, брата короля, находился в его летней резиденции и имел примечательную форму. Он состоял из дюжины или около того киосков, сооруженных из стволов пальм и соединенных сетью тропинок, представлявших собой настоящий лабиринт, в котором легко мог заблудиться любой человек, оказавшийся там впервые. Биограф вместе с гостями проследовал по кольцевой дорожке, с обеих сторон которой высились приземистые каменные стены, и вышел к каменному водоему, находившемуся под открытым небом. Он наполнялся водой из протекавшего рядом ручья и использовался в качестве плавательного бассейна. Рядом с ним стояла беседка, в которой эмир имел обыкновение пить кофе. Из посещения этого места гости вынесли впечатление примитивной, но сладострастной роскоши. Схожее ощущение возникает после посещения ранчо для отдыхающих где-нибудь на Среднем Западе Соединенных Штатов. Перед входом в здание струился ручей, от которого исходил приятный аромат прохлады. Суровая пустыня изменила свой лик, повинуясь прихоти личности, чьи вкусы сформировались под влиянием факторов, возникших далеко за пределами Аравии. Бодлер[90] чувствовал бы себя там как дома, да и Матисс[91], пожалуй, тоже. В этом не приходится сомневаться.

В целом можно сказать, что именно арабы, сохранившие в своей памяти воспоминания о доисламских временах, придали гарему высшую степень эстетичности, выражение свежести, спокойного, неторопливого досуга и подлинной культуры и изысканности и, разумеется, особый, неповторимый колорит пустыни с ее недремлющей чувственностью.

Глава 7. Персидский аппарат

Гораций[92] ненавидел его. Во всяком случае, на словах. Persicos odi, puer, apparatus. Однако при этом он думал не столько о зенане (так персы называли гарем), сколько о той помпезности, с какой правители Персии устраивали различные пиры и церемонии, помпезности, которой, насколько нам известно из Библии, и прославилась эта страна.

Во времена Горация римляне уже давно были знакомы с привычками персов к роскошным пирам и застольям в компании друзей. Что касается зенаны, то заведения, очень похожие на нее, пользовались большой популярностью у состоятельных потомков Катона[93] сто лет спустя после смерти Горация.

«Почему же, – вопрошает знаменитый автор эпиграмм Марципал[94], – твоя жена, мой дорогой Панникий, держит столь много евнухов в твоем заведении? Уж не потому ли, что она желает наслаждаться удовольствиями совокупления, не сопровождаемого болями деторождения?»

А Ювенал пишет, что у богатых женщин завелся обычай держать при себе невольников с хорошо развитыми половыми органами, лишенными яичек, ампутированных после наступления половой зрелости. Поэтому римлянки могли пользоваться их услугами без риска забеременеть.

Существуют определенные основания для того, чтобы рассматривать персидский дворец с точки зрения необъятной истории мировой цивилизации и матриархальных традиций этой страны как прототип всех гаремов на Востоке, за исключением китайских, которые, если быть точным, вовсе не являются гаремами. В Персии затворничество всегда было гораздо более строгим, нежели в Турции или даже в Египте, во всяком случае до конца XIX в. Когда женщины выходят подышать свежим воздухом, рассказывает французский путешественник, побывавший в то время в Персии, что случается обычно с наступлением сумерек, их в обязательном порядке сопровождают евнухи, вооруженные мечами и длинными дубинками. Они орут во всю мочь, требуя очистить дорогу. Через несколько секунд улица, по которой они идут, становится совершенно безлюдной. Даже дома выглядят так, как будто в них никто не живет.

Если же кто-то из прохожих замешкается, евнухи убьют его на месте, если, конечно, успеют догнать. Если в каком-то окне покажется лицо, все жильцы этого дома рискуют разделить ту же судьбу. Эта свирепость является в такой же степени свидетельством глубокого, даже гипертрофированного публичного уважения, которое оказывается женщинам на Востоке в целом и в Персии в частности, в какой ее можно приписать излишне ревнивому отношению со стороны мужей, которых можно в данном случае сравнить с собакой на сене. В действительности же консервативный персидский муж, начиная с шаха и кончая последним бедняком, традиционно гордился своими женами и любил показывать их достойным зрителям, доказательством чему может служить интересная Книга Эсфири[95] из Библии.

Однако жены, подобно духам, призванным Оуэном Глендауром[96] из исторической драмы Шекспира Генрих IV, иногда отказывались являться на смотр.

И в наши дни они остаются более гордыми, непредсказуемыми в своей ярости и в целом более независимыми в своих взглядах, нежели большинство восточных женщин. Кое-кто не без причины склонен видеть в этом результат крайней строгости системы гаремов.

Когда, например, Артаксеркс (вероятно, это был Ксеркс, которому греки нанесли поражение в битве у Саламина[97]) приказал своей царице Вашти явиться на званый царский пир, намереваясь похвалиться ее красотой перед своими сановниками и вельможами, та отказалась это сделать.

Такое поведение было бы немыслимо для турчанки или египтянки, хотя столь же категоричное утверждение по отношению к женщинам доисламского арабского мира не совсем справедливо. Царь развелся с ней и приказал собрать прекрасных девиц со всего царства. Его выбор пал на Эсфирь, которая и стала царицей. Она была двоюродной сестрой еврея Мордехая, любимца Ксеркса. Через нее Мордехай извещает царя о готовящемся против него заговоре и тем самым спасает ему жизнь, о чем царь приказывает записать в памятной книге. Будучи ортодоксальным иудеем, Мордехай отказывается кланяться другому царскому любимцу, Аману. Тот оскорбляется этим настолько, что решает погубить весь иудейский народ и добивается от царя рассылки по всем подвластным ему территориям приказа о поголовном его истреблении. Мордехай взывает о помощи к Эсфири, и та после трехдневного поста и молитвы незваной является к царю (за что ей грозит смертная казнь). Однако Артаксеркс проявляет к ней милость и обещает исполнить любое ее желание,