Ксавье де Монтепен - Владетель Мессиака. Двоеженец

— Вы, вероятно, офицер князя? — спросил незнакомец в черном платье.

Телемак де Сент-Беат ничего не ответил. Он видел, что попал в засаду, и хотел благоразумно избегнуть опасности.

— Вы молчите? Я понимаю ваше положение, милостивый государь, — продолжал незнакомец. — Такой ужасный случай. Но, может быть, мы найдем средство помочь. Его сиятельству, принцу, всего пятьдесят лет; первый апоплексический удар обыкновенно не бывает смертельным. Я знаю, он жил день и ночь, но… но средство спасения еще может найтись.

Ворота Турнельского отеля отворились. Телемак де Сент— Беат теперь понял, что с принцем де Гизом случился апоплексический удар; что доктор в черном принял его за офицера дома Гизов, а вооруженные лакеи — за одного из ночных рыцарей, одолживающих у прохожих деньги без процентов и отдачи. Он хотел уже уйти, но в эту минуту к воротам подбежал тот самый шпион-нищий, которого он преследовал и, посмотрев ему в лицо, крикнул:

— Держите его, держите!

— Иди же и задержи меня, негодяй! — ответил ему кавалер. И тут же рукояткой палаша так ловко ударил шпиона, что тот повалился на мостовую, а сам пустился бежать от ворот жилища Гизов, опасаясь нападения сбиров принца.

III

Наутро следующего дня его величество король Людовик XIV, окончив краткую аудиенцию с канцлером Сегиэ и президентом Новион, был в довольно угрюмом расположении духа. Отовсюду он получал только дурные вести: доезжачие выследили только одного оленя в Сент-Жерменских лесах; принц де Гиз, которого король, называя дорогим кузеном, терпеть не мог, чувствовал себя гораздо лучше после вчерашней апоплексии, а мадемуазель Лавальер снова изъявила желание идти в монастырь.

Серьезные лица канцлера и президента не могли рассеять туч с королевского чела; они были настолько недогадливы, что и не подумали восторгаться фейерверками последних праздников.

Но так или иначе, все же монарх согласился на просьбу Новиона выслушать графа Шато-Морана. Развернув книгу с гравюрами «Жизнеописания великих людей» Плутарха, Людовик XIV ждал, пока введут старого графа.

Шато-Моран явился, сохраняя свободное положение, приличное знатному вельможе. Короля поразила его величавая фигура и смелое лицо. Он обратился к нему довольно сурово:

— Что вы хотите просить? Новион не сказал мне, в чем состоит ваша просьба: объясните ее мне.

— Ваше величество! — произнес Шато-Моран. — Я не был на королевских аудиенциях с того самого времени, когда король еще назывался Людовиком XIII; простите, когда в речи моей проскользнет что-либо, нарушающее современный этикет.

Король насупил брови.

— Говорите без боязни. Мне равно приятны как те, которые хорошо служили моему отцу, так и те, что хорошо служат мне.

Старый граф поклонился и продолжал:

— Вашего отца называли Людовик Справедливый. Я прошу справедливости у его сына. За время малолетства вашего величества мы, жители провинций, пережили тяжелые времена Фронды: видели губернаторов-разорителей, интендантов жадных и продажных судей. Но я желал бы, чтобы сын Людовика Справедливого увидал собственными глазами, что мы вынуждены выносить сегодня! У нас нет личной безопасности, нет узды от вельмож, и никто не уважает права обывателей. Насилие вошло в обычай. Вассалы гибнут от тирании господ. Их убивают, грабят, требуют с них выкупа; честнейшие владельцы — это те, которые действуют обманом. Один барон разбойник, другой виконт убийца, третий князь просто режет людей. Нет дня, чтобы не был кто-нибудь убит. Пришел высказать вашему величеству, что если вы держите в одной руке скипетр, то в другой у вас — меч правосудия; милосердие прекрасно, но справедливость выше. Как государь, вы ответственны за последнего из подданных. И если находится золото на вышивке мундиров ваших дворян, то оно должно найтись для уплаты за верную службу. Я знаю, зачем существует эта придворная пышность и зачем многие стараются ее поддержать. Для эгоистов, для богачей, окружающих ваш трон, говорящих с вами, мало интересно положение обывателей, даже в нескольких милях от столицы подвергаемых грабежу и убиваемых за то только, что они — бедные и смирные люди. Голод и отчаяние народа далеки от людей, сидящих за обильными ужинами и слушающих песни своих любовниц. Они-то желают, чтобы наш великий король, в фимиаме лести и блеске празднеств, не разглядел печальную правду. Вашему величеству стоит только взглянуть, чтобы удостовериться в правдивости моих слов.

Взволнованный и рассерженный король встал и сделал несколько шагов по зале.

— Благодарю вас, граф, за искренность, — произнес он, — если фимиамы ослепили меня, то все же уши мои свободны и я выслушал вас. Теперь скажите, чего вы просите?

— Вы будете величайшим из королей, если дозволите вашим подданным так же свободно, как дозволили мне, выяснять нужды страны. А моя покорнейшая просьба состоит в заявлении, что из всех магнатов, тиранствующих в Савойе, один, который злодействами всех затмил и превзошел, называется графом Каспаром д'Эспиншалем и сеньором на Мессиаке.

— Он, граф Каспар д'Эспиншаль — злодей! — воскликнул король, сильно удивленный. — Это тот самый, что еще вчера являлся здесь с принцем де Гиз?

— Он самый, ваше величество.

— Что вы противу него имеете?

— Мне шестьдесят восемь лет и я никогда в жизни не солгал. Слушайте же: Каспар д'Эспиншаль велел убить или сам убил мещанина из Мессиака Шандора, обесчестив прежде его сестру.

— Что еще он сделал?

— Лет пять назад застрелил дворянина де Санти, который выиграл у него в кости пятьсот пистолей.

— Далее!

— За несколько месяцев перед своей женитьбой велел убить в башне Монтейль, в своем замке, своих любовниц, девушек Флорентину Шандор и Женевьеву Лангон.

Король сделался очень бледен.

— Однако же, это ужасные вещи! — произнес он.

— Каспар д'Эспиншаль замешан в деле исчезновения баронессы де Сент-Жермен, сестры кавалера Телемака де Сент-Беата, которая пропала так, что никто не знал, что с ней сделалось. Он подверг пытке и едва не замучил Рауля де Легарда, дворянина, бывшего пажом у его жены, по одному пустому подозрению; де Легард избег смерти только потому, что успел бежать израненный и искалеченный.

— Это злодей!

— Да! Он отравил свою жену и после смерти велел отрубить ей голову. Эта несчастная женщина называлась Одилия де Шато-Моран и была моей единственной дочерью.

Старик зарыдал. Король был встревожен и, заикаясь, произнес:

— Каспар д'Эспиншаль присягнул мне в том, что жена его жива.