Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

— Завтра?

— Да, господин маршал, завтра.

— Но это же ваша обязанность, господин Рафте.

— Ничуть не бывало. Когда он был простым судебным крючкотвором, мы были с ним на равных, но завтра метр Флажо станет Аттилой[42], бичом королей — не больше и не меньше; поэтому беседовать со столь могущественной персоной должен по меньшей мере герцог, пэр и маршал Франции.

— Это серьезно или мы ломаем комедию?

— Завтра, сударь, увидите сами, насколько это серьезно.

— А скажи, что произойдет у метра Флажо?

— Произойдет то, что я, скорее всего, буду очень раздосадован, так как вы станете меня убеждать, что знали все заранее… Спокойной ночи, господин маршал. Не забудьте: сейчас — гонец к господину д'Алигеру, завтра — визит к метру Флажо. Ах, да, адрес… Впрочем, кучер знает, в последнюю неделю он возил меня туда несколько раз.

99. ГЛАВА, ГДЕ ЧИТАТЕЛЬ ВСТРЕТИТСЯ С ОДНИМ СТАРЫМ ЗНАКОМЦЕМ, КОТОРОГО ОН БЕЗ ОСОБОГО СОЖАЛЕНИЯ УЖЕ СЧИТАЛ ПРОПАВШИМ

Читатель, вне всякого сомнения, спросит: почему в предыдущей главе метр Флажо, которому суждено сыграть столь величественную роль, назван не адвокатом, а стряпчим? Вопрос вполне уместный, и мы постараемся на него ответить.

Поскольку парламент некоторое время назад был распущен на каникулы, адвокаты говорили столь редко, что об этом не стоит даже упоминать.

Метр Флажо в предвидении поры, когда всяческие тяжбы прекратятся, вступил в сделку со стряпчим, метром Гильду, в результате которой тот уступил ему свою контору и клиентуру за сумму в двадцать пять тысяч ливров. Так метр Флажо и сделался стряпчим. Если же у нас спросят, откуда он взял двадцать пять тысяч ливров, мы ответим: посредством женитьбы на м-ль Маргарите, коей эта сумма досталась в наследство в конце 1770 года, за три месяца до опалы господина де Шуазеля.

Метра Флажо уже давно отличало упорство, с каким он придерживался оппозиционной партии. Сделавшись стряпчим, он стал еще неистовее и благодаря своему рвению приобрел некоторую известность. Вот она-то вкупе с публикацией пламенной записки относительно конфликта между г-ном д'Эгийоном и г-ном Ла Шалоте и привлекла внимание г-на Рафте, полагавшего своей обязанностью быть в курсе парламентских дел.

Однако, несмотря на новую должность и возрастающий вес в обществе, метр Флажо не съехал с улицы Львенка Святого Спасителя. Было бы слишком жестоко лишить м-ль Маргариту удовольствия слышать, как соседки называют ее г-жой Флажо, и принимать знаки почтения от писцов метра Гильду, перешедших по наследству к новому стряпчему.

Можно только догадываться о том, какие мучения испытывал г-н де Ришелье, когда ехал через омерзительный район Парижа, направляясь в смрадную дыру, которую городские власти гордо именовали улицей.

Перед дверьми метра Флажо карета г-на де Ришелье остановилась; другая карета, остановившаяся здесь же, преграждала ей путь.

Маршал разглядел прическу особы, выходившей из этого экипажа, и, поскольку в свои семьдесят пять лет нисколько не утратил былой галантности, поспешно ступил прямо в грязь, чтобы предложить руку даме, которая приехала одна.

Но в этот день маршалу не везло: тощая, со вздувшимися жилами нога, ступившая на подножку, могла принадлежать только старухе. Заглянув ей в лицо, морщинистое и угреватое под слоем румян, он окончательно убедился, что женщина не просто стара, а дряхла.

Однако отступать было поздно: маршал уже сделал движение к карете, и оно было замечено; к тому же и сам г-н де Ришелье не мог похвастаться молодостью. Впрочем, клиентка стряпчего — а кто, кроме клиентки, мог приехать в карете на подобную улицу! — так вот клиентка, отнюдь не разделяя сомнений герцога, с жуткой улыбкой вложила свою ладонь в руку Ришелье.

— Эту рожу я где-то уже видел, — сквозь зубы пробормотал герцог и громко добавил: — Вы тоже, сударыня, к метру Флажо?

— Да, герцог, — ответствовала старуха.

— О, я имею честь быть вам известен, сударыня? — воскликнув неприятно удивленный герцог, останавливаясь на пороге зияющего чернотой входа.

— Кто же не знает маршала герцога де Ришелье? — прозвучало в ответ. — Едва ли такая женщина отыщется.

— Эта уродина считает, что она женщина, — прошептал покоритель Маона и, отвесив безукоризненный поклон, осведомился: — Позволено ли будет спросить, с кем имею честь?

— Графиня Беарнская, ваша покорная слуга, — ответила старуха, приседая в придворном реверансе на грязном полу у входа, в трех дюймах от открытого погреба, в глубинах которого, как злорадно предвкушал маршал, она рисковала исчезнуть на третьем плие.

— Восхищен, сударыня, очарован! — воскликнул он. — Тысячу раз благодарен счастливому случаю! Значит, у вас тут тоже дела, графиня?

— Только одно, господин герцог, зато какое! Разве слухи о нем до вас не доходили?

— Как же, как же, знаменитый процесс… Конечно, знаю, простите. Как же это вылетело у меня из головы?

— Процесс против Салюсов.

— Против Салюсов, верно, госпожа графиня. О нем еще сочинили куплеты.

— Куплеты? — удивилась старая перечница. — Какие куплеты?

— Осторожней, сударыня, здесь какой-то люк, — предупредил герцог, поняв, что старуха решительно не собирается проваливаться в погреб. — Держитесь за перила, вернее, за веревку.

Старуха двинулась вверх по лестнице, герцог за нею.

— А куплеты забавны, — заметил он.

— Забавные куплеты о моем процессе?

— Еще какие, клянусь вам! Да вы, должно быть, их знаете.

— Понятия не имею.

— Они поются на мотив «Бурбонезки», начало такое:

Моя дорогая графиня,Молю вас о помощи ныне!Вы мне пособите в беде?

— Это как вы понимаете, слова госпожи Дюбарри.

— Какая дерзость по отношению к ней!

— Что вы хотите? У этих сочинителей куплетов нет ничего святого. Черт, какая грязная веревка! А вы отвечаете так:

Прошло мое время златое —Мне тяжба грозит нищетою!Ах, кто мне поможет в суде?

— Но это ужасно, сударь! — вскричала графиня. — Какое оскорбление для знатной дамы!

— Простите, сударыня, я спел фальшиво — у меня из-за этой лестницы одышка. А вот мы и добрались. Позвольте я позвоню.

Старуха с ворчанием пропустила герцога вперед. Маршал позвонил, и г-жа Флажо, которая, сделавшись женой стряпчего, не перестала исполнять обязанности привратницы и кухарки, отворила дверь.

Посетители, войдя в кабинет метра Флажо, увидели, что тот, пылая яростью и зажав перо в зубах, диктует своему первому писцу грозное послание.