Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

Приезжай». Гаддо совершенно обезумел от горя, даже мои объятия не могли его утешить. С первым же паромом мой муж отбыл в Ливорно. Не смея и думать, что он найдет по прибытии, я заказала двенадцать месс за здравие еще незнакомых мне пасынка и падчерицы.

Через четыре дня я получила письмо. Мне не хватает мужества полностью его переписать. Вот вкратце то, что говорится о несчастном случае: дети Гаддо в сопровождении гувернантки решили прогуляться по набережной, когда к берегу подплыла яхта их друзей, которые пригласили близнецов выпить чаю и послушать музыку. Те поднялись на борт и приняли участие в пирушке. Но в это время по реке спускался плот, груженный песком. Он потерял управление и врезался в яхту, та сразу же перевернулась, и плывшие на ней оказались в воде. С других лодок и с берега в воду полетели спасательные круги, и всех выживших вытащили на сушу. Но обоих Бертранов среди них не было – видимо, оказавшись под плотом, они ударились головой и утонули, исчезли без следа.

Промокшая насквозь гувернантка и матросы с речных судов искали детей всю ночь. Нашли их только перед рассветом, в крошечной заводи, поросшей тростником, – без сознания, с разбитыми головами – и отнесли в ближайшую хижину. Матросы побежали за помощью, а гувернантка осталась с близнецами и попыталась вернуть их к жизни. По ее словам, мальчик вскоре открыл глаза, но его сестра оставалась недвижима. Она так и не пришла в сознание, и, когда утром обоих принесли домой, Клоринда уже умерла. Тетка Малинверни сжалилась над Гаддо, ей не хотелось наносить ему столь тяжелый удар, отнимая всякую надежду, поэтому в телеграмме она написала «серьезно пострадали». Но к приезду отца дочь, его любимица, уже лежала в гробу.

Гаддо совершенно раздавлен. Он не может себе простить, что не позволил детям приехать в Донору раньше. «С нами они были бы в безопасности, – пишет он, – и никогда не поднялись бы на борт той проклятой яхты. Это моя вина, это я убил собственную дочь».

Мне нужно найти способ убедить его, что никто не властен над судьбой, и напомнить, что вскоре у нас появится другой ребенок, который, возможно, сможет заменить потерянного.

Мальчику уже лучше, пишет Гаддо. Он пока не может говорить, так как эмоции еще слишком сильны, и не узнает отца. Гаддо тоже с трудом узнал сына: они не виделись почти год, пишет он, и тот очень повзрослел. К тому же лицо сильно опухло от ран, голова забинтована, а глаза полуприкрыты. Гаддо с восхищением пишет, что гувернантка по собственной инициативе, не доверяя семейному врачу, с самого начала вызвала к мальчику всемирно известного немецкого доктора (чудовищно дорогого, конечно), находившегося в то время во Флоренции. Тот сказал, что Танкреди пока нельзя перевозить, хотя опасности для жизни нет. Мальчик приедет в Донору вместе с гувернанткой, как только поправится. Сам Гаддо возвращается завтра, после похорон. Я собираюсь встретить его в порту.

Донора, 15 мая 1909 года

Гаддо вернулся и снова приступил к работе. Вне дома он выглядит так же, как всегда. Впрочем, со мной он тоже ведет себя по-прежнему, что ночью, что днем, но мрачен и больше не смеется над моим страхом и отвращением. Я изменилась, я пытаюсь заставить себя собраться с силами и перестать сопротивляться. Мне хотелось бы утешить его, пусть даже ценой принятия того, что… нет, хватит! Не хочу больше жаловаться на мужа.

Я предложила: если родится дочь, давай назовем ее Клориндой. Он даже в лице переменился: «Ни за что! Только не это несчастливое, проклятое имя! Да и Танкреди не сможет этого принять».

Помню, я где-то услышала, что, когда один из близнецов умирает, это накладывает отпечаток и на другого, словно они были единым существом, отныне разрезанным пополам. Впрочем, возможно, что это справедливо, только когда речь идет о двух мальчиках или двух девочках. А мне не терпится наконец-то увидеть пасынка.

Гувернантка пишет Гаддо каждые три дня, сообщая ему новости о здоровье сына. Танкреди снова заговорил, на несколько часов встал с кровати, начал выходить в сад, но пока не хочет никого видеть, кроме того немецкого врача, и тетю не навещает, а когда та сама приходит к нему, даже рта не открывает. Голова у него еще перевязана, но синяки и ссадины на лице постепенно проходят.

Гаддо буквально сгорает от нетерпения, никак не может дождаться, пока эти двое отправятся в путь. Я сказала ему: «Когда твой сын освоится здесь, мы отправим гувернантку назад. Я заменю ему мать, а в прислуге у нас недостатка нет».

«Мы не станем разлучать его с Армеллиной, – ответил муж. – Он потерял сестру, не хочешь же ты, чтобы он лишился единственной оставшейся в живых женщины, к которой был привязан?»

Армеллина! Какое странное, старомодное имя! Должно быть, старуха с бородавкой на подбородке. Ладно, отошлю ее на кухню, пусть помогает кухарке.

Прошло три месяца. Мой живот растет. Растут и долги отца, но Гаддо платит без единого звука.

Донора, 7 июня 1909 года

Свояченица Малинверни пишет, что мальчик полностью выздоровел. Врач сказал, он готов к переезду, и выставил гувернантке чудовищный счет, который та немедленно оплатила, сообщив об этом хозяину, только когда дело уже было сделано. Не понимаю, почему мой муж дает ей такую свободу. Я заказала благодарственную мессу, а Гаддо подарил мне жемчужное ожерелье, не попросив ничего взамен. Он послал во Флоренцию денег на переезд и на новую одежду, обувь и белье для мальчика, а гувернантке приказал раздать старое бедным: в дорожном сундуке Танкреди не должно быть ни единой булавки, которая напоминала бы ему о прошлом.

Донора, 30 июня 1909 года

Итак, он наконец приехал. Одет как с картинки. Очень странный молодой человек. Точнее, оба они, он и гувернантка, – странная пара. Армеллина, оказывается, вовсе не старуха с бородавкой, а почти моя ровесница: когда Гаддо доверил ей близнецов, она, наверное, сама была еще подростком. Крестьянского типа: высокая, крепкая, с толстой черной косой, обернутой вокруг головы, – неплохо выглядит для деревенщины. В поездку надела светло-серое пальто с пелериной и шляпку с вуалью, словно она синьора, а не служанка. И дорожный сундук у нее такой же большой, как у хозяйского сына. Бьюсь об заклад, вся одежда тоже с иголочки и оплачена из денег Гаддо. Войдя в дом, она, вместо того чтобы, опустив голову, склониться в почтительном реверансе, протянула мне руку, как равной, глядя прямо в глаза. Похоже, Гаддо и Малинверни привили ей дурные манеры. Ну, здесь с нее быстро собьют спесь.

Мальчик, словно приклеившись к ней, уставился на мыски своих лакированных туфель и за все время разговора не поднял глаз. Гаддо говорит, он сильно вырос, но мне кажется невысоким для своего возраста, худощавым и бледным, с тонкой шеей и оттопыренными ушами, прозрачными, как у младенца, а голос еще совсем детский. Трудно понять, какого цвета у него глаза, я так и не смогла поймать его взгляд, а когда попыталась поцеловать, он покраснел и отпрянул. Похоже, мой большой живот произвел на него отталкивающее впечатление, но тут уж придется привыкнуть. Он боится темноты, по ночам всегда оставляет лампу на столе и требует, чтобы гувернантка спала в соседней комнате. Так что я не смогу отправить Армеллину вниз, к остальным слугам.

Гаддо просит меня быть терпеливой: Танкреди еще не отошел от потрясения, и нам придется с этим мириться. Но он уже записал сына в гимназию и нанял репетитора по латыни и греческому, чтобы тот помог с домашними заданиями, потому что мальчик сильно отстал от одноклассников.

Еще он сказал, что я не должна давать Армеллине поручений: она не моя служанка и подчиняется только ему и Танкреди. Мне, впрочем, кажется, что это она ими командует: они никогда ей не возражают, всегда спрашивают ее мнение и обращаются с ней как со знатной синьорой. А на меня она смотрит с вызовом. Ненавижу! Нужно убедить Гаддо ее уволить.

Донора, 29 ноября 1909 года

Мой сын родился на десять дней позже, чем предсказывала повитуха. Он огромный и тяжелый, никак не мог выйти наружу. Это адские страдания, я вопила