Пьер Бенуа - Владетельница ливанского замка

— Да.

— А его дочь? Она была не совсем здорова, когда я захворал.Теперь она, вероятно, поправилась?

— Его дочь?

Он нервно смял стебель герани.

— Да, его дочь. Говори же!

— Ну что ж, — произнес он резко, — я скажу. Пусть уж лучше ты узнаешь это от меня. Она… умерла.

Я вышел из госпиталя 5 декабря. Я, конечно, не отстаивал своих прав на отпуск для поправки здоровья. За два дня до этого мне доставили копию приказа командующего Ливанской армией. Там говорилось, что, согласно моему прошению, служба моя в Бейруте при штабе армии (2-й отдел) закончена и что с 1 декабря я перехожу в распоряжение своей воинской части, а именно 2-го Мегарийского полка, расположенного в Пальмире.

Как видно, Вальтер недурно распорядился временем, проведенным подле моего изголовья, и сумел скрыть от нескромных ушей мой бред, который, по всей вероятности, изобиловал ужасными подробностями.

Мне хотелось уехать как можно скорее — хотя бы в тот же день, будь это возможно. Однако неизбежные формальности задержали меня в Бейруте еще на три дня. Но я повсюду замечал, что чья-то искусная рука заранее подготовила все для моего скорейшего отъезда, и у меня создалось впечатление, что, пожелай я остаться еще на несколько дней, я не смог бы этого сделать. Меня бы силой посадил в автомобиль Рош, который, как я догадывался, получил на этот счет от Вальтера строжайшие инструкции. Он появлялся в депо при моем пробуждении и уходил оттуда только тогда, когда я собирался ложиться спать. Подозревал ли он что-нибудь? Быть может, Вальтер рассказал ему кое-что… Не знаю.

Он подумал обо всех мелочах моего путешествия. Мне не о чем было беспокоиться. Я не делал никаких визитов, за исключением безусловно необходимого — к полковнику Маре за отпуском. Когда я вошел к нему в кабинет, он очень кстати оказался занятым в другом отделе. Рош сопровождал меня. Я был так слаб, что, сходя вниз по лестнице Сераля, спотыкался и чуть не падал. Ему приходилось поддерживать меня. День был угрюмый и пасмурный, как октябрьский день в Париже.

— Вот и кончено! — сказал Рош. — Все готово. Я протелефонировал в Дамаск. Тебе везет: у тебя будет автомобиль до Пальмиры. Здесь же я заказал маленький «Форд» до Дамаска. Отъезд завтра в шесть утра. Я заеду за тобой на «Форде».

— Ты проводишь меня в Дамаск?

— Разумеется.

Я посмотрел на него взглядом, который давал ему понять, что такая пылкая преданность с его стороны казалась мне не совсем естественной. Тогда этот славный малый счел своим долгом найти предлог:

— Мне не хочется упускать случая побывать в Дамаске. Там у меня есть друзья.

Было еще темно, когда мы выехали из Бейрута. Со вчерашнего дня шел дождь. Мы мчались под хлюпанье грязи, которая комьями разлеталась из-под автомобиля. Затем, по мере того как мы поднимались на Ливан, тучи начали редеть. День занимался под облачным небом; и только на востоке сияющий просвет лазури пробивался сквозь облака.

Всю первую половину пути Рош не переставая рассказывал мне самые невероятные истории. Когда же автомобиль достиг поворота на Эн-Загальтскую дорогу, я заметил, что, еще более ускорив свой словесный поток, он украдкой следит за мною. Без сомнения, он считал, что труднейшая часть его миссии закончилась в тот миг, когда мы миновали это место. Проехав его, он болтал уже не больше обычного.

Мы прибыли в Дамаск в половине десятого. Автомобиль «Фиат» с черкесом-шофером уже ждал меня на станции, готовый к отправлению.

— Вы не закусите вместе со мной? — спросил нас чиновник.

— Не откажусь, — отвечал Рош.

— Подожди, пока я не уеду, — сказал я ему. Я предпочитаю ехать сейчас же.

Они поняли, что лучше не настаивать.

— А нельзя ли опустить верх?

— Как пожелаете, но только вам будет холодно. В пустыне очень ветрено.

— Все равно опустите.

Я завернулся в свой бурнус, оставив свободной лишь правую руку, чтобы попрощаться с Рошем.

— Бедный ты мой дружище! — пробормотал он. И я заметил, что на глазах его выступили слезы.

Мы расцеловались. Многое в жизни искупают эти дружеские поцелуи для человека, который умеет ценить их значение.

Автомобиль тронулся. Я обернулся и долго смотрел, как Рош машет фуражкой, пока наконец он не исчез за крутым поворотом.

Двести километров, отделяющие Дамаск от Пальмиры, покрываются обычно в два приема. В первой половине пути дорога тянется на северо-восток, вдоль Ливана. Здесь еще встречаются деревни. Дальше, начиная с Карьятины, — жалкого местечка на иссохшей земле, — дорога поворачивает направо, и последние сто километров едешь прямо на восток, через открытую пустыню. Здесь уже нет дороги, — есть только едва различимый след ее.

Мы проехали Карьятину около двух часов дня. Я боялся, как бы мой черкес не вздумал попросить у меня несколько минут отдыха. Но рука его, прикованная к рулевому колесу, казалось, не знала усталости. И вот автомобиль ринулся через пустыню диким бегом. Ужасный ветер все возрастал. Шум его превратился в беспрерывный могучий рев, покрывавший рев мотора.

Полы моего бурнуса трепались, как огромные крылья. Буря овевала мне голову, откидывала назад волосы. По мере того как скорость автомобиля возрастала, мне все больше и больше казалось, что еще возможно чудо, что, быть может, я смогу воскреснуть там, в тех странах, куда уносил меня этот маленький аэролит.

Я понимал, почему Вальтер решил, что после Дамаска присутствие Роша не являлось уже для меня необходимым. Вальтер! Я опять увижу его! При этой мысли я почувствовал, что меня охватывает какая-то лихорадка стыда, гордости и дикой радости. Как бы низко я ни пал — а он хорошо знал всю глубину моего падения, — человек этот, которого я любил и которым восхищался больше всех на свете, никогда не усомнился бы во мне. Там ждала меня его дружба, — там, за голубыми горами, окаймлявшими горизонт. Эта дружба, крепкая и чистая, призывала меня. Я смогу там и отдохнуть, и омыться от своих грехов…

Небо, небо пустыни, это единственное в мире небо, столь же огромное, как океан, из голубого становилось теперь все более и более темным. Вокруг нас не было никого и ничего, если не считать больших хищных птиц, время от времени появлявшихся в безграничном просторе и так же внезапно в нем исчезавших. На желтоватой земле частью дожди вызвали к жизни множество былинок — жалкую флору этого бедуинского Сен-Мартино. На севере и на юге, в неизмеримой дали, тянулись две волнистые линии холмов, казавшиеся параллельными, но на самом деле они приближались одна к другой, образуя далеко впереди нас невидимое еще, хорошо мне знакомое ущелье. Когда автомобиль домчится до этого ущелья, я буду в Пальмире… Еще шестьдесят километров! Позади нас на багровом небе быстро заходило солнце.