Город пробужденный - Богуслав Суйковский

негру, и поспешил к Керизе. Но едва он успел обнять любимую и в радостном порыве ощутить бессмертную истину о непреходящей ценности жизни, как на лестнице загрохотали быстрые шаги, и в кухню вбежал раб Макасса. Он уже не смеялся, лицо его было серым, он весь дрожал.

— Господин! — задыхался он, оглядываясь на лестницу, словно за ним кто-то гнался. — О, господин! Иди! Скорее иди в мастерскую! Тот достопочтенный, что должен спать, не спит. Очень кричит. Я боюсь! Очень боюсь!

Кадмос объяснил Керизе, кого привел, пристегнул отложенный меч и бросился к лестнице, а Кериза — за ним.

Вбежав в мастерскую, они удивленно замерли в дверях. Там горела маленькая лампада, но этого было достаточно, чтобы понять причину страха раба.

Гидденем стоял у стены, прижавшись к ней спиной, и неотрывно смотрел на какой-то предмет. Временами он что-то бормотал, то смеялся, то снова замолкал, лишь тихо постанывая. Появление людей, видимо, придало ему смелости, ибо, хоть он и не отрывал глаз от того, что его занимало, он заговорил спокойно и отчетливо:

— Это она. Я узнаю эти глаза. Она смотрела сквозь покрывало, но я узнаю. Она преграждает мне путь, хотя и каменная. Может, это предостережение? Сейчас она поднимет руку. Да, я знаю, поднимет. И вы увидите — у нее под левой мышкой два маленьких родимых пятнышка. Они у меня перед глазами, словно выжжены. О да, это она! Уже мстит! Уже сходит…

Кадмос посмотрел налево. Предметом, который так напугал Гидденема и приковал его взгляд, была огромная крышка саркофага, которую Макасс тщательно высекал, хотя в последнее время и забросил работу. Из камня проступала голова жрицы в ритуальном квефе, ее плечи, грудь и бедра были покрыты плащом, расшитым крыльями. Лишь ноги и правая рука еще не были высечены.

Кериза тоже вздрогнула и инстинктивно прижалась к Кадмосу. Это облачение было ей знакомо. Так велела ей одеться жрица Лабиту, когда сама взяла тунику девушки. Богиня благословила, все сбылось, но воспоминание о той ночи было тяжелым и неприятным.

Гидденем понемногу успокаивался, он протер лоб, посмотрел на пришедших и уже более нормальным голосом заговорил:

— Это ты, Кадмос? Ну вот, ты видел, как сотник клинабаров трясется от страха. Не хвастайся этим. Камень. Теперь я вижу, что это лишь камень. Может, это совсем другое лицо… Но здесь темно. Вели дать больше света! Что за глаза!

Внезапно он оборвал речь, пристально глядя на Керизу. Снова протер лоб и хрипло рассмеялся.

— Что это опять значит? Куда ты меня притащил, Кадмос? Эта женщина… нет, я не знаю эту женщину! Нет, нет, это не та! Но туника та же самая! О, разорвана с левой стороны. Виден шов. Лицо на камне — той, а тунику носит какая-то другая. О, богиня, не карай меня безумием. Нет, нет! Все, что угодно, только не это! Я еще хочу сражаться! Этим я могу искупить… Нет, этого мало! Но у меня ничего нет. О, Танит, услышь!

— Дай ему вина, — быстро решил Кадмос. — И уложи его спать. А этот машебот убери. Слишком тяжелый? Ну, тогда хотя бы прикрой его.

Он медленно вышел, с явным страхом оглядываясь на Гидденема. Он начинал что-то понимать. Кериза ведь подробно рассказала ему, что происходило в священную ночь. А теперь из пьяного бреда и страха этого человека начинала вырисовываться вторая половина событий. Но такая ужасающая, что Кадмос боялся в это поверить. Если все случилось так, как он думает, то гнев богини и ее немилость несомненны. Лишь великая жертва, лишь суровая кара может отвратить этот гнев. Какая кара и кому назначенная — он боялся додумать даже в мыслях.

26

Прекрасная, покинутая владельцем вилла под Убадом, на северном берегу реки Баград, была избрана обоими консулами под их штаб-квартиру. Место было удобным, сразу за садами разбили традиционный лагерь для обоих легионов; отсюда они контролировали как дороги, соединяющие Утику с Карфагеном, так и ведущие с юга. Любое внезапное нападение было исключено.

Консулы велели постоянно укреплять лагерь, рыть за рвами волчьи ямы, подсыпать валы, возводить башни на углах, жечь по ночам смоляные факелы, а конницу, особенно нумидийские отряды, предоставленные в их распоряжение Гулуссой, постоянно высылали в разъезды.

Они слишком хорошо знали слабость собственных войск, состоявших в большинстве из наспех обученных рекрутов, чтобы рисковать какими-либо наступательными действиями. Поэтому они ограничивались лишь устрашением одним своим присутствием и грозными посольствами понуждали Карфаген принять требования сената.

Вести были неутешительные. Сначала из города доносили услужливые люди, что, несмотря на их самые искренние старания — что, впрочем, согласно подтверждали и донесения платных шпионов, — ослепленные глупцы берут верх, и народ возмущается требованиями Рима. Потом — смерть суффета, свержение прежней герусии, избрание новой, призыв в Карфаген Гасдрубала-военачальника.

Это уже могло быть опасно. Гулусса — подобно Масиниссе, перед смертью настроенному враждебно к Риму, — не желая слишком ввязываться в войну, доносил, что армия Гасдрубала могущественна, что он ее реорганизовал и усилил и что нумидийцы с величайшим трудом выдерживают натиск карфагенских войск, не позволяя им двинуться к римскому лагерю.

Последний гонец от Гулуссы принес весть особенно тревожную. Пленник, взятый в одной из стычек, показал, что Гасдрубала среди войск нет. Он, мол, отправился в Карфаген, вызванный специальным посольством. Это могло означать либо признание невозможности сопротивления, либо — обратное.

Почти одновременно прекратились вести из города, и нумидийский патруль донес лишь, что ворота заперты и зорко охраняются.

— Ах, что за бездарность! — кипятился консул Маний Манилий. — Когда не стало суффета Гасдрубала, остальные наши сторонники тут же попрятались. О, но это им еще припомнится! Ворота заперты? Ну и что! Разве они не могут послать кого-нибудь на челноке? Военного флота у Карфагена нет, и порт он не закрывает!

— Это правда, — Луций Марций Цензорин, превосходный политик, но не сведущий в военном деле, соглашался с мнением своего энергичного коллеги. — Однако, видимо, есть какие-то препятствия. Иначе откликнулись бы хотя бы наши платные шпионы.

— Поговорим и с ними! — грозно проворчал Манилий. — Не будь трудностей и опасностей, мы бы им не платили!

Цензорин предпочел перевести разговор на другое. Он обвел рукой покои.

— Я подробно осмотрел эту инсулу. Это владение какого-то их богача, родича суффета Абибаала.

— Который бежал и скрывается.

— Ах, это не имеет значения. Я о другом. Карфаген так много говорит о своей