Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

Лютым из волостного села Заливное, где встречались с «ушедшим в подполье» председателем Совета. Впрочем, мужик он толковый и уважаемый, так что многие и при немцах обращались к нему за помощью, да к тому же он сумел сохранить почти весь архив, а распущенный отряд самообороны по его команде попрятал на подворьях никак не меньше двухсот винтовок и, как я подозревал, несколько пулеметов. Короче, как в старом анекдоте — при сигнале о переходе на легальное положение останется только вывеску поменять.

Оттуда отправились в Воздвиженку, а по дороге встретили на дороге бредущего нам навстречу Розгу. За последний месяц Паша Малаханов нашел себя в мелкой торговле вразнос. Или, как называли таких в зоне ответственности ЧеКи, стал спекулянтом и мешочником, но здесь, в Гетманате, к этому роду деятельности относились спокойно. Вот он и путешествовал по району с запасом мелочевки — иголок и булавок, лент и пуговиц, ниток и перьев для письма. Отличное же прикрытие, лучше не придумаешь, разве что выделялся малость среди занятых таким промыслом местных евреев — ну так в сытое Приазовье набежало немало народу из других краев. Вот он и разносил наши послания и тоже собирал информацию, а то мог и телеграмму дать, знакомства среди телеграфистов имелись. При его изворотливости и артистизме просто великолепный агент.

— Здорово, Нестор! Вы куда, в Воздвиженку?

Лютый натянул поводья, бричка остановилась.

— Ага, в нее.

— Пока не суйтесь, там церковь догорает.

— Что ты опять натворил???

— Ничего…

До Воздвиженки мы все-таки доехали и застали на месте церкви головешки, а на рожах селян — отсутствующее выражение. После расспросов наших людей, история нарисовалась просто изумительная: сельский сход в который раз пытался разрулить мелкую проблемку с межеванием, но тут приперся Розга.

Поначалу он хотел просто торгануть — толпа же, все покупатели сами собрались в одном месте, но послушал разговоры…

Селяне, не очень понятно с чего, весьма озаботились сохранностью церковной утвари, вот Розга и принялся в шутку подначивать. Дескать, налетит банда, все золотое и позолоченное похватает! Или того хуже, нехристи австрийские реквизируют без разбору все от придела до придела, молись потом на ободранный алтарь!

Поначалу перешептывались, зыркали по сторонам, чесали в потылицах, бульон общественного мнения закипал, не хватало лишь щепотки соли. Бросил ее Розга или кто другой, неважно, мысль вспыхнула и озарила всех собравшихся — надо спасти! А как спасти? Да разобрать по домам и попрятать!

А идея, овладевшая массами, как известно, становится материальной силой. И весь сход, кулаки и батраки, зажиточные и незаможники, бабы и детишки, чуть ли не с местными евреями, ломанулся в церковь, которую за полчаса обглодали до костей, как пираньи неосторожно зашедшую в воду корову.

Растащили все.

По селу от церкви бежали люди, прижимая к груди добытое — сосуды, брачные венцы, иконы в окладах, дароносицы, лампады, напрестольное Евангелие, кадила. Опоздавшие волокли хоругви, подсвечники и парчовые облачения.

Не оставили ничего, унесли даже ложечку для причащения.

Но когда первый угар прошел, добрые самаритяне задумались — а что дальше-то будет? А ну как накажут всех поголовно? Вот и спалили церковь, чтобы покрыть общий грех. Нету тела — нету дела, как говорили менты в мое время. И не знаешь, смеяться тут или плакать.

В Воздвиженке, не считая сгоревшей церкви, при разговоре о которой даже советский актив прятал глаза, дела обстояли похуже, чем в Заливном, но вполне терпимо. Есть люди, есть малость оружия, прогетманских говорунов заткнуть можно одним махом.

Как обычно, после возвращения из поездок, меня ждала куча новостей. Самая неприятная — эсера Бориса Донского публично повесили на Лукьяновской площади в Киеве. Как говорили очевидцы, до последнего момента он сохранял полное спокойствие. Еще бы, эсеры распространили его предсмертные записки, так выяснилось, что его схватили на месте теракта не случайно, Борис сдался вполне осознанно. Мотивацию свою он еще при подготовке акта изложил в письме в ЦК — «Если я уйду, дело потеряет половину смысла. Террорист должен остаться, открыть себя. Этим унижается то аморальное, что есть в убийстве человека человеком». Вот так вот, двадцать четыре года парню.

Вторая новость не сказать чтобы сильно приятная, но неплохая — через Федора Липского, при всех властях бессменно работавшего стрелочником в Пологах, екатеринославские большевики передали мне личное (!) приглашение от Винниченко (!) на поговорить.

Те силы, которые не участвовали в прямой вооруженной борьбе с гетманцами и оккупантами, все лето, как сказал бы Розга, шерудили рогами. Левые эсеры встречались с членом Центральной Рады Шаповалом, Петлюра — с Крестьянским союзом (он же «Селянска спилка»), эсдеки — с Винниченко. Подпольно конферировали партийные ячейки, тайно совещались влиятельные в регионах деятели, негласно проводили собрания земств, полулегально съезжались кооператоры.

Понемногу, как кристаллы в солевом растворе, росли теневые структуры оппозиции. Ну прямо как у нас — сменить вывеску и вуаля, Центральная Рада снова на коне. А в Приазовье, за вычетом разве что крупных городов, то же самое делали мы, только в форме Советов. Вот товарищ Винниченко (да-да, член УСДРП, а впоследствии вообще компартии) и возжелал наладить взаимодействие.

Август 1918, Екатеринослав

Встречу назначили там же, где и в первый раз — в Екатеринославе. Ради такого дела мы с Лютым и Розгой (чтобы не светиться самому, я собирался направить его к Гашеку) честно купили билеты и поехали на поезде, молясь всем богам, чтобы какой отряд не устроил на железке диверсию. Обошлось, и мы с построенного не то в русском, не то в готическом стиле вокзала отправились мимо управления Екатерининской железной дороги (уж точно в стиле модерн) на Озерный базар.

Жизнь в Екатеринославе била ключом.

После карательных рейдов и порок, расстрелов и повешений, оккупация, жестокая и тягостная в деревне, в городе почти не ощущалась. Базар пузырился изобилием, дородные тетки в платках-сороках зазывали спробуваты сметану та сыр, в мясном ряду ражие мужики с топорами отгоняли мух от свинины, говядины, баранины, от разнообразных колбас и ветчин, в зеленном ряду громоздились горы кабачков, молодой кукурузы, картошки, огурцов, лука и даже помидоров! Груши, яблоки, сливы, вишня — все, чего пожелает душа!

— Цукор! Сахар! Цукер! — на все лады голосили в другом ряду.

— Сахар чьего завода, Семиренко или Яхненко?

— Семиренко! — отвечал продавец, кокетливо подталкивая вперед синюю голову в искорках сладких блесток.

— Семиренко это хорошо, — снисходительно говорил покупатель.

— О тож! — восторженно отвечал продавец.

Торговали мануфактурой, гуталином, посудой всех видов, одеждой, сапогами, а в