Мирошников. Дело о рябине из Малиновки - Идалия Вагнер

class="p1">Сестра Илария, вам надо поговорить. Дозволяю покинуть пределы монастыря, отведи его на могилу брата твоего, раба божьего Василия. Расскажи, что ему нужно знать. Потом мы с тобой поговорим. Я рассчитываю на твое благоразумие, сестра. Не забывай о своем статусе и состоянии здоровья. Ты решила стать послушницей, ты находишься в самом начале великого пути. Бог любит тебя.

Я рассчитываю на ваше благоразумие, господин Мирошников. Вы оказались достойны узнать тайну, которую вам хотел доверить раб божий Василий. Всевышний все видит и дает нам путь. Бог привел вас сюда. Бог любит вас.

Господин Мирошников, я иду на это не только из-за данного Василию слова. Господь распорядился, что вы здесь, я принимаю это как знак. Выслушайте все, что вам скажет сестра Илария, а потом вернетесь ко мне.

Идите, у меня еще много дел. О многом надо подумать. Идите.

***

Маша взяла себя в руки. Она велела Мирошникову ждать ее за монастырскими воротами, а сама отправилась в келью. Константин все никак не мог поверить в реальность происходящего, и ему было страшно, что она сейчас исчезнет, потому как эта встреча ему просто привиделась. Константин смотрел ей вслед и узнавал в фигурке, еще совсем недавно согбенной и жалкой, фигурку той Маши, которую он помнил.

Он ехал в этот город, чтобы найти разгадку старой криминальной истории, а нашел потерянную любимую. Не зря говорят, неисповедимы пути господни. Встреча произошла, когда была почти потеряна надежда после стольких неудачных поисков.

Маша нашлась – худая, бледная, погасшая, в монашеском одеянии, но она нашлась! Сестра Илария. Послушница. Не может быть. Маша – это свет, молодость, радость и красота. Почему монастырь?

В ушах звенело. Казалось, что он потеряет сознание от нереальности происходящего.

– Костик, крепись. Ты мужчина. Она сейчас появится, она никуда больше не пропадет. И она все расскажет.

Глава 21. Опус шестой и рассказ Маши

Калитка в монастырской ограде отворилась и появилась Маша. Она шла к Константину летящей, стремительной походкой. Скромная одежда послушницы казалась бальным нарядом, в котором юная дебютантка отправилась на свой первый бал. Неужели это та, всего час назад казавшаяся страдающей и скорбящей?

Однако стоило Константину броситься навстречу к любимой, как все очень быстро изменилось: Маша отпрянула в сторону, ее глазки погасли, а ручки судорожно прижали к груди небольшой сверток. И голос, которым она обратилась к Константину, был сух и строг:

– Константин Павлович, не переходите, пожалуйста, границ приличия. Я вас прошу.

Мирошников немного смутился:

– Да, конечно, Маша. Мария Тимофеевна. Наша встреча оказалась такой удивительной, что я действительно от растерянности неприлично себя веду. Куда пойдем? Где сможем поговорить?

– У меня здесь одна дорога, Константин Павлович. Следуйте за мной. И… и еще: надеюсь, вы будете держать себя в руках. Прошу вас пока помолчать, мне надо сосредоточиться. Идемте.

Девушка резко повернулась и пошла прочь от монастыря. Теперь фигурка в строгом монашеском одеянии совсем не напоминала ту Машу, которую Константин знал менее года назад. Отстраненный тон и полностью закрытый пуританский наряд превращал девушку… в сестру Иларию – целомудренную, аскетичную и холодную.

Мирошников следовал за стремительно идущей Машей и даже не смотрел по сторонам. Очнулся он только на кладбище. Здесь девушка замедлила шаг, пропустила медленно двигавшуюся похоронную процессию и некоторое время шла в конце группы людей, потом на одной развилке резко повернула в сторону и проговорила, видно, для Мирошникова:

– Пойдем в обход.

Через пару минут Мария остановилась около очень ухоженной, довольно свежей могилы. На надгробном камне значилось: Куприянов Василий Тимофевич. Обескураженный Константин спросил:

– Маша, что случилось с Василием? Неужели у него была настолько неизлечимая болезнь? Я помню, он был достаточно бодр.

Холодно-печальный голос ответил:

– У Васеньки с детства был целый букет заболеваний. Он с переменным успехом лечил то одно, то другое, иногда даже чувствовал себя неплохо, но в какой-то момент случилось обострение душевной болезни. Быстрое развитие болезни усугубило течение других заболеваний, дотоле дремавших. В последнее время он был очень плох. Однажды пошел один совсем недалеко в гору и сорвался с невысокого обрыва.

Мария подошла к могиле, достала из кармана белый платочек и протерла имя на надгробном камне. Потом вырвала несколько совсем крохотных травинок, едва пробившихся из земли, и выбросила их в стоявшее неподалеку ведро, предназначенное для мусора.

Мирошников молчал, понимая, что Маша пришла к брату, и сейчас общается с ним. Потом Маша села на лавочку, показала Константину рукой присесть рядом и начала рассказ. Голос девушки был отстраненным, она как будто говорила о чужом человеке. Но было понятно, это своего рода защита, чтобы не заплакать.

– Мне надо вам многое рассказать. Я бы очень не хотела этого делать, но Вася просил, да и вы уже здесь. Теперь я просто обязана все рассказать.

Когда не стало родителей, а у Васи участились приступы, и ухудшилось общее состояние, мы уехали в Кисловодск. Там мы остановились у нашего деда с материнской стороны – родного брата нашей бабушки. Наша бабушка в девичестве была Бессонова. Имя ее брата Клим Бессонов.

– Что? – Мирошников не мог сдержать удивленный возглас.

– Да, – Мария утвердительно кивнула головой, – Клим Бессонов наш дед.

– Он жив?

– Месяц назад скоропостижно умер, совсем немного пережил Васю, хотя казался вполне бодрым до последнего. Он был вынужден постоянно следить за своим здоровьем и потому давно жил на водах, чтобы поддерживать себя. Слабое здоровье у мужчин рода, видимо, семейное. Но сейчас его время все же пришло. Я не ездила на похороны, потому что считаю его в некотором роде ответственным за преждевременную смерть Васи и еще за ряд обстоятельств, о которых сейчас расскажу. Да и нахождение в монастыре не предполагает разъезды по личным делам.

– Я очень сожалею, Маша.

Машинально разглаживая ткань подрясника на колене, Маша продолжала:

– В моей жизни есть многое достойное сожалений. Итак, мы приехали в Кисловодск, и Вася очень подружился с дедушкой. Они постоянно разговаривали о жизни, часто ходили вместе гулять. Дед ухаживал за Васей, когда ему было плохо. Брат говорил, что дед показывал ему свои дневники, рассказывал про жизнь, диктовал какие-то истории. Очень скоро стало понятно, что Вася стал жить жизнью деда. Они наперебой вдвоем что-то обсуждали, предполагали, как надо было поступить, кого следовало наказать, с кем дружить.

Я сначала не придавала значения этой близкой связи, считала эту дружбу естественным и прекрасным обстоятельством. Но Вася стал заговариваться, в бессознательном состоянии при обострении болезней называл себя Климом, с кем-то воевал, называл