Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

система – не чета дыхательным системам каких-нибудь лягушек или тем более пауков. А если к нашей легочной системе присовокупить системы сердечно-сосудистую, желудочно-кишечную, нервную и т. п. и все это рассматривать в целом, с точки зрения «иерархии структур» и «высоты организации», тут мы, пожалуй, воспарим в небеса повыше пауков-стратосферщиков.

Но любой критически мыслящий ученый-эволюционист в любой момент может превратить нас в икаров и брякнуть о землю, как это делает Бердников, спрашивая: для чего все это, сложность строения и высота организации? – и отвечая на свой вопрос: «Вероятно, лишь для того, чтобы добывать больше пищи и быстрее строить из нее собственную биомассу. Но в таком случае людям далеко до кишечнополостных, да и до тех же губок»19.

§ 59

Критикуя ламаркистов, дарвинисты часто задают им вопрос: а как с помощью вашего ортогенеза, вашей ортоселекции можно объяснить феномен застоя? Почему одни виды живых существ развиваются и эволюционируют, а другие – персистентны, то есть упорствуют в своей морфологической косности? Почему в процессе эволюции осьминоги приобрели весьма неплохие глаза, а их собратья по типу, скажем, улитки, таких глаз не имеют? Шевалье де Ламарк им бы ответил: потому что осьминоги упражняли свое зрение, а улитки от упражнений увиливали. Но кто из почтенных дарвинистов станет слушать этого узника Французской революции, неудачливого военного, из-за повреждения шеи вынужденного оставить воинскую службу и обратиться к изучению медицины и естественных наук? Зато сами дарвинисты вот уже сто лет упражняются в селекции бактерий, пытаясь получить новый их вид и «филогенетически» доказать правоту Вейсмана, отца-основателя самого крайнего крыла в дарвинизме. Облучают бактерии, чтобы ускорить процесс видообразования, усилить фактор изменчивости. За сто лет, пока они так упражняются, по их подсчетам, уже не новые виды, а новые отряды должны были бы появиться. Но тщетно: не дают бактерии нового вида. Может быть, потому, что упражняются ученые, а бактерии, обидевшись за Ламарка, упражняться не желают и не трансформируются?

Мне скажут: плоская шутка. Но кто из дарвинистов способен с рельефной серьезностью объяснить мне, почему австралопитеки, питекантропы, синантропы вымерли, а куда более примитивные и менее человекообразные орангутаны, шимпанзе и гориллы живут до сих пор? Почему акулы, как говорят, совершенно не изменились за сотни миллионов лет, а их родные (или двоюродные) сестры, угодив в колесо сансары, за это время видоизменились аж до человека (как до сих пор утверждают «фундаментальные» дарвинисты)? Так ли уж не изменялись акулы с силура (когда появились первые хрящевые рыбы) или изменялись, но мы пока не заметили? И если они 400 миллионов лет не изменялись, могут ли они вообще когда-нибудь измениться? Вдруг им надоест быть «персистентами», появится у них фактор изменчивости, вспыхнет среди них процесс видообразования? И кто поручится, что этот процесс у акул уже не начался или не начнется после Нового года? Бог с ними, с акулами. Скажите, волк, из которого человек сделал собаку, волк, которого видел Аристотель, современный волк, которого наблюдал Фарли Моуэт, – все это один и тот же вид (род?) волка? Вы в этом уверены, если принять в расчет, что за это время человеку удалось вырастить из волка левретку и дога, таксу и водолаза?

§ 60

Только, ряди святого, не отсылайте меня к палеонтологам.

С ними мне даже и пошутить нельзя. У них, как говаривал булгаковский Воланд, «чего ни хватишься, ничего нет». Множество могил наших родственников раскопали, но теперь выясняется, что вовсе они не родственники ни мне, ни моему боксеру Эрику. (А у вас есть собака?) Нашего общего с Эриком филогенетического отца нам еще, пожалуй, укажут, где-то в меловом периоде. Но дедушек и прадедушек… Их тысячи, этих дедушек и прадедушек, у палеонтологов. Но все они чужие нам родственники, и подавляющее их большинство после себя потомства, скорее всего, не оставило. Их-то и добывают на свет Божий трудолюбивые ученые землекопы. А на мой запрос отвечают: от кого, когда и как произошли Станкевичи или Вяземские (у моего отца «Симонов» – не родная фамилия), мы вам пока сказать не можем; зато позавчера мы совершили грандиозную находку – нашли мумию предположительно Аменхотепа III, вернее, даже не мумию, а верхнюю часть черепа; может быть, это наше открытие каким-то образом прольет свет на ваших Станкевичей-Вяземских, черепок-то возьмите, на всякий случай… А назавтра будет сделано еще одно великое открытие, и окажется, что предлагаемая нам часть черепа принадлежала вовсе не египетскому фараону, а, скажем, китайскому императору или ацтекскому жрецу…

Вот ведь, только что зарекся и сразу начал подшучивать. Нехорошо. Как наука палеонтология настолько беззащитна перед тайной жизни, что перед нами даже не дети, а младенцы. Учитывая те материальные средства, которые выделяются на палеонтологию (по сравнению, например, с физикой и химией), младенцы эти беспризорные, бездомные и нищие. К тому же у палеонтологов, как говорит Тейяр де Шарден, постоянно «падает геологический занавес». Иными словами, у детей этих постоянно отбирают песочницу: смывают водой из шланга, закатывают под асфальт, увозят песок на стройки – уж не знаю, с чем и сравнить, но целые геологические эпохи, а то и периоды по вине Природы становятся недоступными для палеонтологических раскопок. Как найти детский «секретик», когда он уничтожен, или размыт, или рассеян? И даже если не уничтожен, как его отыскать на необъятных просторах Земли? А если «секретиков» много, то это уже, эволюционным языком говоря, не черешок, а мутовка или, хуже того, филетический веер, то есть не наша бабушка, а ее троюродная или двенадцатиюродная сестра. Чтобы найти то, что нужно, палеонтологу поистине нужна божественная помощь. Но смеют ли они на Бога рассчитывать? Ведь очень многие среди них искали и ищут свои «секретики» в том числе для того, чтобы доказать… отсутствие Бога.

Над этими дьявольски трудолюбивыми и ангельски бескорыстными научными детишками грех иронизировать – за них бы помолиться!

§ 61

А как нам согласовать различные языки, на которых изъясняется «общая теория эволюции», например, морфологический и поведенческий?

Вернемся к основе основ – систематике. У морфологов, скажем, тараканы и термиты принадлежат к одному надотряду тараканообразных. А с точки зрения поведения, термитов следует относить – и относят – к так называемым общественным насекомым, куда входят муравьи и пчелы, в свою очередь принадлежащие к морфологическому отряду перепончатокрылых. По мнению морфологов, братьями термитов должны быть тараканы, с позиции этологов – пчелы и муравьи, а морфологически родственные последним осы поведенчески (а стало быть, и потребностно) далеки о них, как австралийские аборигены далеки от меня, русского. Другой пример: морфологически все приматы – родственники, но, начав исследовать их социальное поведение,