Папирус. Изобретение книг в Древнем мире - Ирене Вальехо

В развязке «Имени розы» нас поджидает типичный монолог серийного убийцы, минута славы, во время которой всякий уважающий себя злодей, вместо того чтобы умертвить детектива и выйти победителем, хвастливо распинается о собственном хитроумии. В подлинно апокалиптическом тоне монах-убийца поясняет, почему положения Аристотеля о смехе опасны и должны быть уничтожены:

Смех возводится на уровень искусства, он становится предметом философии и вероломного богословия. Смех освобождает простолюдина от страха перед дьяволом, потому что на празднике дураков и дьявол тоже выглядит бедным и дураковатым, а значит – управляемым. Однако эта книга могла бы посеять в мире мысль, что освобождение от страха перед дьяволом – наука. Надсаживаясь от хохота и полоща вином глотку, простолюдин ощущает себя хозяином, потому что он перевернул отношения власти; но эта книга помогла бы ученым узаконить подобный переворот. Из этой книги могла бы вылететь люциферианская искра, которая учинила бы во всем мире новый пожар. Если бы в один прекрасный день в качестве неотъемлемого права мудрецов, закрепленного столь священным документом, как эта книга, стало бы дозволенным искусство осмеяния, <…> тогда у нас не нашлось бы оружия против богохульства. Тогда пошли бы в наступление темные силы плотского вещества, те силы, которые проявляются в рыгании и газопускании, и газопускание и рыгание присвоили бы себе то право, которым пользуется один только дух, – дышать где хочет!

Убийца, вышедший из-под пера Умберто Эко, дает нам ключ к пониманию комедии как про́клятого искусства. Древний юмор испытал страшное крушение. Все экземпляры аристотелевского трактата о комедии погибли, а вот часть, касавшаяся трагедии, благополучно пережила века. Многочисленные греческие комедиографы показывали свои пьесы в переполненных театрах, но спаслись тексты лишь одного из них – Аристофана. Бо́льшая часть жанров, перечисленных в каталоге Александрийской библиотеки, – эпопея, трагедия, история, риторика, философия – отличалась серьезностью, даже торжественностью.

По сей день канон сопротивляется смеху и желает его выдавить. У комедии куда меньше шансов на «Оскар», чем у драмы. Писателя-юмориста нечасто встретишь среди нобелевских лауреатов. Публицисты и телевизионщики знают, что юмор хорошо продается, но интеллектуальные элиты гонят его с пьедестала искусства. Массовая культура эксплуатирует и принижает смех. Нас забавляют с помощью реалити-шоу и оперетт, а высоколобая культура отрицает вульгарную эстетику, презрительно выгибая бровь. Индустрия беззаботных развлечений – и успех сеансов смехотерапии – низводят смех до уровня индивидуальной разрядки, мимолетной радости.

По словам исследователя Луиса Бельтрана, ошибочно считать юмор маргинальным и странным явлением. Куда страннее серьезность, восторжествовавшая в недавно начавшийся период экономического и культурного неравноправия, известный нам под именем «история». Не будем забывать: этот период – только верхушка айсберга. Сотни тысяч лет мы жили по-другому. Первобытная культура, не знавшая письменности, монархии и накопления капитала, была по преимуществу равноправной и веселой. Русский теоретик Михаил Бахтин описывает, как наши далекие предки, ряженные в маски, праздновали, сливаясь в единую счастливую толпу, свои победы в деле выживания. Этот дух равенства жил, пока общества были бедны, а системы их устройства – просты. Но как только земледелие и торговля позволили людям разбогатеть, тот, чей амбар полнился быстрее прочих, поспешил изобрести иерархию. С тех пор правящие круги в неравноправном обществе предпочитают язык серьезности. Потому что в истинном смехе слышится бунт против угнетения, власти и чинов – страшное и ужасное неповиновение.

В бахтинской теории меня привлекает апология смеха, но в равноправный и веселый по преимуществу первобытный мир я не очень-то верю. Нахожу его скорее устрашающим, авторитарным и жестоким. Мне ближе сцена из фильма Стэнли Кубрика «2001 год: Космическая одиссея». Когда первобытный человек впервые сообразил, что кость можно использовать как инструмент, он наверняка пошел и саданул ею по голове своего соплеменника. Родовые общины отнюдь не представляли собой демократический рай. Там имелись свои вожди. Да, по сравнению с нашими днями, все были примерно одинаково бедны, но боюсь, это не препятствовало проявлениям деспотизма: тебе сюда нельзя, самый крупный кусок мяса – мой, это вы виноваты в неудачной охоте, мы выгоним вас из племени, умертвим и прочее в том же духе. Да и не всегда смех способствует равноправию – он бывает жестоким и косным. Как школьные издевательства над самыми слабыми или шуточки, которые, вероятно, травили нацисты, устраивая себе перекуры. И все же…

И все же существует бунтарский юмор, бросающий вызов угнетению, раскалывающий скорлупу авторитарного мира, дающий понять, что король-то голый. Смех – говорит Милан Кундера в «Шутке» – обладает мощной способностью дискредитировать власть, поэтому он подозрителен и наказуем. «Любимые вожди» во все времена ненавидели и преследовали комиков, осмеливавшихся выставить их на посмешище. Юмористы обычно неугодны режимам и излишне серьезным индивидам. Даже в современных демократических обществах вспыхивают жаркие споры о границах юмора и оскорбления. Исход споров обычно зависит от того, чьи убеждения на кону. Толерантность – штука относительная: я возмущен, ты чересчур чувствителен, он догматичен.

Аристофан, как и Чаплин, воплощает собой мятежный, инакомыслящий смех. Мне всегда казалось, что они как бы из одной семьи: Чарли – добродушный кузен, а Аристофан – ехидный дедушка. Обоих интересуют обычные, слабые люди; среди их героев нет аристократов. В разных картинах Чарли предстает перед нами как бродяга, беглый каторжник, эмигрант, алкоголик, оголодавший золотоискатель и безработный. Персонажи аристофановских комедий – мужчины и женщины – люди не богатые и не знатные: плуты в долгах, кумекающие, как бы не платить налогов, уставшие от войны, охочие до ceкcа и веселья, острословы. Они, может, и не голодают, но всегда мечтают до отвала наесться чечевицы, мяса и пирогов. Бродяга Чарли сочувствует сиротам и матерям-одиночкам, влюбляется в нищенок и при любой возможности норовит пнуть в зад полицейского. Он нахально высмеивает богатеев, крупных бизнесменов, пограничников, напыщенных военачальников Первой мировой и самого Гитлера. Схожим образом герои Аристофана пытаются остановить войну ceкcуальной забастовкой, захватывают афинское народное собрание и объявляют все имущество общим, издеваются над Сократом и задаются целью излечить бога богатств от близорукости, чтобы лучше распределял предмет своего покровительства. После разнузданных приключений и хитрых махинаций комедия неизменно завершается раблезианским пиром, многолюдным и веселым.

И у Аристофана, и у Чаплина случались проблемы с правосудием.

В комедиях Аристофана полно наскоков на личности, политических пародий, как в телешоу с марионетками. Актеры на сцене, не стесняясь называть имена и прозвища, зубоскалили над теми, кто сидел в театре: этот золотушный, тот скупой, а вон тот – урод и мздоимец. Афины считались мегаполисом, крупнейшим городом планеты, но сегодня – с населением в сто тысяч человек – они потянули бы разве что на районный центр. Там все друг друга знали и увлекались древнейшим видом