Станислав Пономарев - Стрелы Перуна

— Что-то обличье твое мне знакомо! — пригляделся Летко к кочевнику. — А ты знаешь меня?

— Откуда, коназ-урус? Наши с тобой пути не пересекались. — Хазарин разбойно оскалил зубы.

И все-таки Летко не мог ошибиться, глаз у него был наметанный. Черная густая борода облегала широкие скулы степняка, усы выбриты, ястребиные глаза под густыми бровями глядели дерзко и вызывающе, большой горбатый нос походил на клюв беркута. Во всем обличье кочевника было что-то залихватски-зловещее, в сухом теле ощущалась стремительность гепарда. Он походил на касога[106] или алана, но никак на хазарина.

— Постой-постой. Дак ты ж Бичи-хан!

— Хо?! Узнал меня, Ашин Летко? — осклабился кочевник.

— С коих это пор ты, разбойник степной, стал кошмами торговать? Твое ж дело — кони?

— Нельзя громко говорить. Не хочу, чтобы кто-нибудь услышал.

— Што ж, езжай в ворота, Гостем будь. Эй, сторожа! Пропустите его!

Дозорные опустили легкий дощатый мостик через ров, и Бичи-хан въехал в крепость.

— Заходи в горницу, хлеба преломить, — встретил его Летко.

Кочевник спрыгнул наземь, поклонился воеводе, скрестив на груди руки, и ступил вслед за ним в полутемную мазанку.

— Подай перекусить и жбан медовухи! — приказал Летко Ставру. — Потом стань у дверей и никого не пускай. ..

Когда на столе появилась снедь, Летко спросил:

— Так пошто ты, Бичи-хан, страшишься конями торговать?

— Каган-беки Асмид не велел. Кто ослушается, тому секим-башка. — Кочевник провел ладонью по горлу.

— А тебе-то што до приказов хакан-бека? — усмехнулся русс. — Он же на кол обещался тебя посадить, яз сам о том в Итиль-граде слыхал. Да и не больно-то ты хакан-бека испужался, как мне ведомо.

— Зачем «на кол»? — ухмыльнулся степной атаман, разрывая крепкими зубами кус вяленого мяса. — Эх-ха, вкусно! Что за зверь?

— Медведь.

— Их-ха, — покачал головой кочевник. — Как вы побеждаете такого могучего зверя? Нам его не осилить!

— Так в степи ж он не водится. Где ты мог его видеть?

— Иногда в леса заезжаем, когда дань берем с булгар или буртасов. Там тоже медведи есть. Раз у меня коня задрал. Я саблей его ударил, так зверь чуть не задавил меня. Я на дереве спасся, а воины мои разбежались.

— Счастье твое, — расхохотался Летко. — На медведя, и с саблей? Виданное ли дело! Ты очень храбрый человек!

— Какой храбрый, — вытаращил глаза Бичи-хан. — Когда на дереве сидел, совсем не храбрый был.

— Ну ладно. Хватит. Ты другое скажи: пошто ты вдруг кола хаканова перестал страшиться? Зимой в Итиль-граде яз сам слыхал, што кто тебя споймает живого, тому — сто динаров платы.

— То было зимой, — засмеялся атаман. — А сейчас каган-беки сам дал мне тысячу динаров.

— Неужто?

— Да-да! Не удивляйся, Ашин Летко. Я спас Санджар-хана от смерти...

— Как Санджар-хана?! Он што, заболел?

— Ха! Заболел. Какой-то удалец ударил его саблей, лицо сильно поранил. Все думали: умрет эльтебер! А у меня лекарь-араб был. Я его в набеге захватил, продать хотел. А тут случай такой! Привез я лекаря, он и вылечил пресветлого Санджар-хана. А хан мне прощенье испросил у Могучего. Лекаря, правда, пришлось кагану-беки за так подарить.

— Как же «за так»? Разве тысяча динаров и твоя голова ничего не стоят?

— Тысячу динаров я за жизнь Санджар-хана получил. Так мне и сказали. А голова моя? Фи, всего сто динаров стоит. А что такое сто динаров? Тьфу!

Летко рассмеялся, так и не постигнув логики в размышлениях разбойного хана.

— Как звали того удальца, што князя Санджара поранил?

— Имя его знает только темная ночь да вольный ветер, — беспечно ответил кочевник.

— Как так?

— А-а... — Бичи-хан махнул рукой. — Карапшик саблей ранил эльтебера, вскочил на каганова коня, зарубил его конюха, сбил на землю ал-арсия и был таков! Кар-рош карапшик-богатур! Вот бы мне такого в отряд! — блеснули разбойные глаза атамана.

— Так его не споймали?

— Где там? Нет. Растворился в ночи. Шаманы говорят: это сам Тенгри-хан.

— Может быть, — не стал разуверять его Летко. — Ну вот што, хан Бичи, баранов мы у тебя купим. Но мне кони нужны.

— Э-э, коней нельзя. Голову жалко! — засмеялся разбойник.

Летко сунул руку за пазуху, вынул кошель, бросил его хану:

— Вот, выкупишь свою голову. Здесь ровно сто динаров.

— Якши[107]. Будут кони. Сколько надо?

— Три тысячи голов.

— Завтра пригоню. Ночью к сухой балке. Знаешь где?

— Каменок Шолох знает.

— Задаток давай. Тысячу динаров.

Летко протянул руку, взял переметную суму, вынул из нее увесистый мешочек, подвинул атаману.

— Якши!

— А мечи, брони?

— Тут недалеко караван купцов из Бухары и Хоросана. Коган-беки велел задержать. Мои воины выполнили приказ Могучего.

— Сколько надо, чтобы купцы немедля на Русь прошли?

— Воинов триста. По дирхему хватит. А мне дашь, сколько не жаль.

— Здесь пятьсот дирхемов, — отсыпал серебро ЛетКо из другого мешочка.

— Ты щедр, коназ-урус. Все будет так, как ты хочешь. Сегодня караван придет сюда.

— Не боишься голову потерять? — засмеялся воевода. — Ты ведь теперь хакан-беку служишь, а у него расправа короткая.

— Ха! — беспечно отозвался Бичи-хан. — Я вольный человек. Служу, кому хочу. Да и голову теперь есть чем выкупить.

— Ну добро! Насчет торговли всем прочим говори с купцом Артаком. Он здесь, в тверди.

— Знаю его.

— Вот и хорошо. Пусть Артак с тобой едет, торг овцами и кошмами проведете у стен крепости, на нашем берегу.

— Ладно! Я поехал к своим воинам. Дел много, все успеть надо. Спасибо за угощение, Ашин Летко.

— На здоровье. Езжай, и пусть поможет тебе твой степной покровитель.

Бичи-хан выскочил во двор, свистнул разбойно. Его тонконогий карабаир вмиг оказался рядом. Кочевник прямо с крыльца прыгнул в седло.

— Прощай, коназ-урус... Артак, приходи на берег. Торговать будем. Сегодня много чего купить можешь!

Когда степной атаман подскакал к выходу из крепости, в ворота как раз въезжали охотники, обвешанные битой дичью.

— Ярл Летко! — звонко крикнула разгоряченная скачкой Альбида. — А я больше всех достала стрелой добычи!

Бичи-хан посторонился, остро глянул на беловолосую красавицу. Глаза конокрада вспыхнули, как у голодного волка. Он осклабился, гикнул громко, и конь-ветер вынес его за ворота, в степь.

Глава шестая

Цена свободы

Греческая кондура достигла наконец первой русской крепости на границе с Печенегией. Патрикий Михаил приказал кормчему остановить корабль на середине реки, а сам в челноке с двумя гребцами отправился к воеводе Искусеви, которого хорошо знал по прежним проездам здесь.