Мика Валтари - Раб великого султана

Мы покинули смрадное и мрачное подземелье, а когда наши глаза снова привыкли к дневному свету, с высокой террасы дворца мы увидели освободителя, который на прекрасном скакуне, в окружении многочисленных всадников, как раз в это время въезжал в город через западные ворота. Оружие и роскошные одежды сияли в лучах восходящего солнца. Огромная толпа, вышедшая навстречу Хайр-эд-Дину, размахивала пальмовыми ветками и орала так громко, что этот рев доносился до наших ушей, словно гул далекого морского прибоя. В бухте, вся поверхность которой искрилась золотыми солнечными бликами, бросили якоря корабли. Мы насчитали почти двадцать парусников. Мачты каждого корабля украшали вымпелы и флажки, развевающиеся по ветру.

Мы поскорее отправились в мечеть и, возможно, так и не протолкались бы внутрь, если бы не перезвон моих колокольчиков, который заставлял людей расступаться передо мной, словно перед святым мужем. Золотое блюдо с головой Селима бен-Хафса я прикрыл платком, опасаясь встретить в толпе кого-нибудь из сторонников бывшего султана.

В мечети стоял невыносимый шум, который усиливался по мере того, как приближавшиеся янычары и отступники Хайр-эд-Дина в широченных шароварах и с ятаганами наголо прокладывали путь своему господину. Сам же Хайр-эд-Дин переступил порог мечети в окружении своих воинов, любезным взмахом руки приветствуя толпу. Впереди шагали мамлюки, а за владыкой морей следовали седобородый муфтий и старейшина алжирских купцов, которые, как видно, успели вовремя завершить свое паломничество. В свите Хайр-эд-Дина мы заметили и Мустафу бен-Накира в великолепном дорогом халате и тюрбане аги. Дервиш, как всегда, был равнодушен ко всему, что происходит вокруг, и рассеянно разглядывал свои ухоженные ногти.

Когда потом, в мечети, мне представилась возможность вблизи лицезреть Хайр-эд-Дина, о котором так много мне говорили, – я испытал большое разочарование. Хайр-эд-Дин оказался не очень-то статным мужчиной, скорее наоборот, – человеком низкорослым и разжиревшим. Высокий войлочный колпак, прибавлявший ему роста, венчал белый муслиновый тюрбан – знак высокого положения Хайр-эд-Дина. Но как ни странно, тюрбан был не очень чист и, несмотря на украшавший его полумесяц из блестящих драгоценных камней, выглядел неопрятно. Владыка морей был безоружным, за поясом у него не было даже кинжала, и с пустыми руками, мелкими шажками он двигался в глубь мечети, а на его кошачьем рыжебородом лице играла легкая, чуть презрительная улыбка.

Подойдя к возвышению, откуда обычно читали правоверным суры из Корана, он подал знак, что желает прочесть молитву, а когда муфтий совершил предписанный обряд и уступил ему место, Хайр-эд-Дин медленно поднял вверх ладонь и обратился к толпе со словами:

– Дорогие дети мои, меня призвал сюда вещий сон, и я вернулся, чтобы никогда больше не покидать вас. Как добрый отец я стану заботиться о вас, охранять и защищать от всех бед, несчастий и любых напастей, и справедливость навсегда восторжествует в этом городе.

От волнения он почти потерял голос. Отирая слезы, обильно струившиеся по его рыжей бороде, он тихо продолжал:

– Я не стану огорчать ваши сердца напоминаниями о вещах неприятных. Однако правды не утаишь, и я вынужден сказать, что после того, как мой брат Барбаросса погиб в бою с воинами султана Тлемсена, я покидал Алжир с чувством отвращения и обиды. Откровенно говоря, я был тогда глубоко огорчен и подавлен, ибо испытал на себе черную неблагодарность жителей этого города, которые отплатили мне изменой за все мои старания, когда я пытался защитить их от притязаний неверных. И будь я человеком злопамятным, я бы мог ответить злом на зло. Однако даже самые непримиримые мои недоброжелатели не могут обвинить меня в мстительности или злобности. Я никогда ничего не требую, кроме справедливости, и на обиду предпочитаю отвечать добром, как делаю это и сегодня. Но вижу, что никто так и не собирается отвечать на мои милостивые речи, мне не поднесли никакого дара в знак любви и уважения ко мне. Потому-то, видимо, мне и кажется, что вскоре я опять почувствую отвращение к этому городу и уйду отсюда быстрее, чем пришел.

Люди испугались и стали громко умолять его не покидать Алжира и не оставлять жителей один на один с испанцами, жаждущими мести. Многие упали на колени, с мольбами протягивая руки к освободителю, другие плакали и причитали, старики вырывали из бород клоки седых волос, поспешно называя писцам свои имена и перечисляя подношения, которые ждут Хайр-эд-Дина, каждое – в соответствии со средствами и возможностями дарителя. Старейшины внимательно следили за тем, чтобы в записи не вкралось ни единой ошибки.

Вскоре у возвышения, на котором восседал Хайр-эд-Дин, выросла огромная куча тканей, сундуков и ларей с пряностями и дорогими благовониями, серебряной посуды и золотых украшений, корзин с фруктами, а также целая гора монет, ибо даже самые бедные горожане желали подарить освободителю хотя бы одну серебряную монетку. Однако Хайр-эд-Дин глядел на растущую гору подношений равнодушным, скучающим взором. Его кошачье лицо помрачнело и с каждой минутой становилось все угрюмее. Наконец он поднял руку ладонью вверх и проговорил:

– Я знал, что Алжир – город бедный, но не предполагал, что настолько. И лишь теперь я воочию убедился в вашей нищете. Во всей этой куче я не нахожу ни одного подарка, о котором бы просил и который обрадовал бы меня. Признаю, я не ставил никаких условий моего возвращения, но все же предполагал, что вы учтете мои желания и не забудете об этом скромном подарке. Тканей, золота, драгоценностей и рабов у меня и так в избытке.

Собравшиеся оцепенели от этих слов, но Абу эль-Касим, больно ущипнув меня за плечо и сильно толкнув локтем в бок, стал пробираться сквозь толпу к возвышению, на котором сидел Хайр-эд-Дин. А когда мы встали лицом к лицу с освободителем, Абу, скромно потупив глаза, проговорил:

– Я – всего лишь бедный торговец пряностями и дешевыми благовониями, однако с огромным нетерпением ждал твоего прибытия, владыка морей. Не презирай меня за нищие одежды, о защитник престола. Обрати свой взор на этот прекрасный дар! Я убежден – ты благосклонно примешь его. Я также не сомневаюсь, что ты вознаградишь меня по заслугам.

Люди уже давно привыкли видеть в Абу эль-Касиме шута. Теперь всем стало интересно, какую же проказу придумал он на сей раз, и уже прикрывали рты руками, чтобы сдержать смех, но улыбки замерли у всех на устах, когда, повинуясь знаку Абу эль-Касима, я сдернул платок с золотого блюда, а Абу схватил за волосы голову Селима бен-Хафса и поднял ее высоко вверх, чтобы Хайр-эд-Дин и все в мечети смогли ее увидеть.