Станислав Пономарев - Быль о полях бранных

До поры до времени вероломный грек помалкивал, сидя в Киеве, то есть в Литве[109]. Но после смерти Алексия он стал не в меру активен — его послания заполонили соборы и монастыри Русской земли...

Дмитрий Иванович ехал верхом на усталом коне по лесной дороге в сопровождении десятка дружинников. Он объезжал дальние погосты и слободы, заселенные беженцами и освобожденными из татарской неволи смердами[110]. Князь был зол: открылось боярское воровство. А тут еще мысли о митрополите мучали...

Самый авторитетный церковный деятель Руси Сергий Радонежский наотрез отказался от почетной должности, как-то не по-доброму отшутился:

— Где уж нам, лапотникам-черноризцам, с золотого блюда кушать да нашептыванию досужих старцев внимать. Я хлеб себе и братии монастырской своими руками добываю, к праздной жизни неспособен.

«Митяя в митрополиты поставлю, — решил Дмитрий Иванович. — Больше некого».

Михаил, или в простонародье Митяй, архимандрит[111] Спасского монастыря, большой, лохматый и шумный в застолье, ехал рядом с князем. На нем была мирская одежда. Молодой, и тридцати лет не исполнилось, Митяй глыбой сидел на мохноногом сильном жеребце. Окажись он в таком виде один на большой дороге, проезжающие без всякого понукания снимали бы с себя последнюю рубаху.

— Зело ты, отче, на татя[112] похож, — подсмеивались над ним дружинники.

— Что ж мне теперича — бороду сбрить, как латынянину? — хохотал тот, словно из бочки.

Дмитрий Иванович покосился на него, думая про свое: «Умен Митяй, слов нет. В грамоте церковной самому Киприану не уступит, множество иноземных языков знает. Трудолюбив и смел, паства его любит. Сколько раз перед битвами вдохновлял он на подвиги ратников русских! И мыслим мы во едино сердце о судьбе Руси Светлой. Митяй не грек, не литвин, не латынянин, а русс!»

Потому и заметил его Великий Князь, и духовником своим сделал, и под благовидным предлогом согнал с кафедры Спасского монастыря престарелого Ивана Непеицу, и поставил туда архимандритом Михаила-Митяя. Правда, смиренная старость и «немощь» не помешали обиженному Непеице поехать в далекий и небезопасный путь к патриарху Константинопольскому с жалобой на Дмитрия Ивановича...

То шагом, то ленивой рысью небольшой отряд ехал уже более трех часов. До Москвы оставалось всего ничего, как из-за поворота показался обоз. Завидев вооруженных всадников, возницы стали сворачивать подводы на обочину, в снег.

— Стойте! — задержал их старания Великий Князь. — Мы легче, по целине пройдем! Стойте!

Обозничие сняли шапки, земно поклонились: кто его ведает, этого конного, мож, болярин какой шутит?

Но «болярин» не шутил. Однако что-то все же рассердило его.

— Кто такие?! — спросил резко, требовательно.

— Дак ить слобожане мы, — ответил за всех высокий бородатый мужик, по-видимому глава обоза.

А разгневал «болярина» вид понурившихся кляч и шатающихся полудохлых коров. Скотина же по приказу Дмитрия Ивановича должна была выдаваться новопоселенцам упитанная и не старше четырех-пяти лет от роду. Лошади должны быть сильной тягловой породы.

И все мысли о митрополите тотчас вылетели из головы. Все, что Дмитрий Иванович увидел при объезде новых слобод на окраинах Московского княжества, было того же никудышнего качества. И то хорошо, если это самое качество не передохло еще в пути.

Великий Князь, согнав коня в снег, объехал обоз. На каждых третьих санях лежали деревянные сохи со стертыми железными наконечниками — явно, вот-вот развалятся. По его указу слобожане должны были получать крепкие плуги, ибо им предстояло распахивать давнюю' залежь, а то и целину. С сохами там нечего было делать.

«Воры! — в который раз подумал Великий Князь об исполнителях его воли. — Свой хлам сбывают боляре, а себе новье берут. Ну, погодите!»

— Что в остальных возах? — спросил он обозников.

— Дак ить жито да иные семена, — вразнобой ответили мужики.

— Взвешивали?

— Дак ить кто ж про то ведает?

«Болярин» хоть и был в простой одежде, но грозой от него веяло и властность читалась в очах. Мужики испугались, сами не зная почему. Некоторые порывались было встать на колени, но гневный всадник приказал:

— Встать!

Мужики выпрямились.

— Кто все это вам выдал?

— Дак ить все сие дал нам для устройства жизни кормилец наш, зело добрый и боголюбивый Великий Князь Московский и Владимирский Митрий сын Иоаннович.

Митяй не выдержал и трубно хохотнул.

Властитель Московский стремительно обернулся к нему, очи метнули молнии, рука непроизвольно потянулась к рукояти меча. Архимандрит не испугался, только пожал плечами в смущении: извиняй, дескать. И тогда лицо Дмитрия Ивановича стало наливаться краской нестерпимого стыда: «Вот так сирые слобожане и этот никчемный дар за благо великое приемлют. Боляре-мздоимцы тем и пользуются. А мне за корыстные деяния помощников моих стыд принимать приходится!»

— Поворачивай назад! — приказал он обозникам.

Мужики не поняли.

— Поворачивай в Москву! — пояснил грозный всадник. Потом, видимо, сообразил, что эти смерды его никогда не поймут, еще, чего доброго, взбунтуются, сказал более мягко: — Я Великий Князь Московский и Владимирский Дмитрий Иоаннович. А указом моим велено вам добрую скотину и все прочее выдавать сполна. Вот там, в Москве, и спросим вместе с того, кто обворовал вас. Поворачивай, робята. Эй, отроки! Помогите им, не то свалятся сивки-бурки их и более никогда не встанут!

Дмитрий Иванович сам соскочил с коня и стал подсоблять разворачивать подводы на узкой лесной дороге. До мужиков дошло наконец, что к чему, и они кинулись к своим клячам, чтобы споро исполнить повеление сердитого боля... тьфу, Великого Князя то есть.

«А хозяин-та наш Митрий Иоаннович прост и доступен да и черной работы не гнушается: вишь как подводы ворочает, — думали при этом слобожане. — Однако ж гро-озен, не приведи Господь!»

Мужики и сами-то не больно верили, что с помощью такого тягла, расшатанных сох и коровьего поголовья чего-нибудь добьются, больше на силу свою да смекалку полагались. Да ведь дареному коню в зубы не глядят. И за то, что они получили даром, от чистой души молили Бога за князя Дмитрия Ивановича и до земли кланялись важному (не чета великому князю) пузатому боярину. А он, боярин тот, оказывается, их просто-напросто обворовал.

«Ну, держись теперича, — сполошно соображали мужики. — Князь-та, видать, крут. Поглядим, кому и чем ответить придется. Не нам бы самим в первую голову!»

Дружинники сноровисто помогали смердам. Тут же с засученными рукавами суетился и Митяй. Поселенцы ахали, когда архимандрит приподнимал за задки тяжело груженные сани и в два приема становил их задом наперед. И если бы не возницы, лошади бы при этом наверняка валились с ног. Пахари сразу приняли Митяя за своего и костерили почем зря. Игумен скалил лешачьи зубы, хохотал громогласно в ответ на острое словцо и в долгу не оставался. Смерды так и не поняли, кто же это такой. И потом, много времени спустя, слушая его проповедь в Успенском соборе, не узнали его. Да и кто бы мог подумать...