Патрик О'Брайан - Военная фортуна

— Не зевай! — вскричала она, оттаскивая Мэтьюрина из-под колес повозки. — Честное слово, дорогой, вам следует быть поосторожнее и держаться обочины!

Они вернулись к тому любопытному периоду жизни на Отчаянии, когда китобоец готовился отплыть. Луиза описывала приготовления к бегству с предельной откровенностью и радостным блеском воспоминаний в глазах.

— Я едва не призналась вам — была уверена, что вы, ирландец и друг свободы, то есть Америки, не выдадите. Разве не заподозрили вы правду, заметив мои моряцкие штаны? Знай вы все, помогли бы мне?

— Наверное, дорогая, — отозвался Стивен.

— Я просто уверена, что да, — заявила молодая женщина, стиснув его ладонь. — Я так и сказала Хирепату, но тот, о Господи, поднял такой шум: его честь, мол, и все такое. Знаете, он еще упомянул, что должен вам деньги. Я всегда знала как северяне обожествляют доллар, но чтобы раздувать скандал ради такой ничтожной суммы! На Юге, разумеется, все иначе. Чтобы унять его, мне пришлось вопить и ругаться как торговке рыбой!

При этом воспоминании ее разобрал смех — тот самый заразительный, абсолютно лишенный повода смех, который всегда так нравился Стивену. Вот и сейчас прохожие оборачивались и улыбались ей. Последовала заминка, в ходе которой она старалась подавить взрывы хохота.

— Но вы ведь никогда не говорили мне, что знакомы с Дианой Вильерс! — воскликнула вдруг миссис Уоган.

— Так вы никогда не спрашивали, — ответил Стивен. — А вы, насколько понимаю, тоже знаете эту леди?

— Ах, еще бы! Мы уже сто лет с ней подруги. Причем жуть какие близкие. Познакомились мы в Лондоне, и я сразу так ее полюбила! Ее хороший приятель Гарри Джонсон, я его прекрасно знаю, мы оба из Мэриленда. Они будут тут, в Бостоне, в среду. Вот бы познакомить вас с ним — он тоже любит птичек. Когда я добралась наконец до Штатов и рассказала им все, Диана как закричит: «Да это же мой Мэтьюрин!», — а Гарри Джонсон спрашивает: «Это тот самый Мэтьюрин, который опубликовал статью про олушей? Или не про олушей?».

Они проходили мимо гостиницы О’Рейли, и двое знакомых со Стивеном английских офицеров встретили его взглядами, полными нескрываемой зависти. Офицеры взяли под козырек, и миссис Уоган одарила их обворожительной улыбкой.

— Бедные ребята, — заметила она. — Как ужасно быть в плену. Надо попросить миссис Адамс послать им приглашение.

— Выходит, вы не любите не столько англичан, сколько их государственное устройство?

— Совершенно верно, — заявила Луиза. — Но и некоторых англичан я тоже терпеть не могу. А вот их правительство — положительно ненавижу. Как смею, предположить, и вы. Оно повесило Чарльза Поула, моего друга из министерства иностранных дел — я вам рассказывала о нем. Какой трусливый, позорный поступок — могли ведь просто расстрелять! Ну вот, пришли, — провозгласила она, лавируя по грязной улице к небольшому кирпичному домику, в сточной канаве у стен которого рылись тощие свиньи.

— Ну разве не убожество? — продолжала миссис Уоган. — Но это лучшее, что может пока себе позволить бедолага Хирепат.

«Бедолага» Хирепат ожидал их в скудно обставленной комнате, выглядевшей не сильно краше фасада дома, и полной дыма. Стивена он приветствовал с неудобоваримой смесью смущения и восторженности, и не решался протянуть руку, пока Мэтьюрин сам не схватил ее. Со времени последней их встречи на острове Отчаяния, американец словно постарел лет на сто, и по изнуренному лицу доктор предположил, что его друг вернулся к злоупотреблению опиумом. И все-таки перед ним стоял тот самый Хирепат, и пока Луиза готовилась кормить малышку, он обсуждал со Стивеном свой перевод Ли-По с энергией, вернувшей к жизни счастливые деньки в лазарете «Леопарда».

Младенец оказался вполне типичным представителем своей породы, возможно, вполне добрым в глубине души. Но девочка злилась, что ей никак не дают кушать, и пока родители обсуждали сей вопрос, без необходимости чрезмерно повышая голос, разоралась снова. Стивен смотрел на красное сердитое личико, на котором последовательно или в смешении появлялись выражения горя или ярости, и упрекал себя за мысль, что жалеет о ее появлении на свет. Заметил он и то, что Хирепат выказывает в обращении с дочкой большую сноровку, и маленькое создание тянется скорее к отцу, нежели к матери.

В конечном итоге, после приличествующих случаю комплиментов, высказывать которые пришлось почти криком, дитя унесли прочь.

— Мне чудовищно жаль, доктор Мэтьюрин, — сказал Хирепат, — что я вынужден был покинуть вас, не уплатив долг.

— Чепуха, — отмахнулся Стивен. — Я наложил руку на ваше имущество, и продал ваш мундир Байрону. Тот был совсем голый, а размер у него ваш. Я еще и выиграл на сделке.

— Рад слышать, просто бальзам на душу. После всех ваших добрых дел…

— Скажите, Хирепат, вы все свои усилия тратите на Ли-По? Питаю надежду, что по возвращении домой вы займетесь естественными науками, потому как у вас призвание к медицине.

— Я бы с удовольствием, будь у меня средства. Но и так я прочитал Галена и прочие книги, которые смог найти. Надеюсь, когда мой перевод будет опубликован, доходы с него позволят мне вернуться в Гарвард и получить диплом врача. У меня большие надежды: у Луизы есть приятель, друг детства с Юга, который имеет дела с одним филадельфийским издателем, и благодаря ему у меня имеются все основания уповать на лучшее. Книга должна выйти в прелестном «ин-кварто» в следующем году, а затем и «ин-октаво», если спрос окажется велик! Только если он…

Тут Хирепат осекся и закашлялся.

— Батюшка просил вам передать свои лучшие пожелания, — продолжил молодой человек. — Он почтет за честь, если вы составите ему завтра компанию за обедом.

— Буду счастлив встретиться с ним, — ответил Стивен, вставая, поскольку миссис Уоган вернулась в сопровождении неряшливой черной служанки и пары негритят, груженых чайным подносом и сладостями.

— Надеюсь, вам понравится, — промолвила Луиза, с сомнением глядя на угощение. — У Салли лучше получается мятный джулеп, нежели чай.

Однажды Стивену довелось робинзонствовать на голой скале посреди южной Атлантики, где единственным напитком служила теплая дождевая вода, скапливавшаяся в забитых птичьим пометом выемках. Если то пойло и было хуже чая миссис Уоган, то не намного. Послевкусие от выпитой чашки оставалось с ним до конца дня, хотя доктор и пытался заесть его доброй порцией некоей серой субстанции, которая, по словам хозяев, представляла собой «спунбред»,[31] южный деликатес.

Этот вкус, напоминающий смесь смолы, патоки и ярь-медянки, пребывал с ним и поутру, когда в «Асклепию» пожаловал с визитом Хирепат.