Альберто Васкес-Фигероа - Силач

— До сих пор все эти богатства доставались приспешникам Бобадильи, и они сделают все, чтобы так оставалось и впредь, — заметил монах.

— Я знаю. И увы, здесь я потерпел неудачу. Большинство из них даже забыли про моральные принципы и наплодили десятки незаконнорожденных метисов, — Овандо медленно смаковал ликер, давая собеседнику время подготовиться к тому, что ему предстояло услышать. Наконец, губернатор объявил: — Я собираюсь издать закон, согласно которому каждый, кто прижил детей от индианки, обязан на ней жениться.

— Жениться? — изумился брат Бернардино де Сигуэнса. — Вы отдаете отчет, что это значит перевести в ранг испанских дам местных шлюх, большая часть которых до сих пор даже не крещена?

— Никоим образом, — сухо ответил тот. — Я вовсе не собираюсь делать им такого подарка.

— В таком случае, о чем вообще речь? На каких других условиях они могут стать супругами испанских подданных?

— На этот счет я уже все решил, — с невозмутимым спокойствием ответил брат Николас де Овандо. — Я вполне полагаюсь на ваше благоразумие, а потому могу сказать больше: в подобных союзах жены не будут иметь статуса испанских дам, а наоборот, их мужья перейдут в категорию простых индейцев.

— Простых индейцев? — прогундосил монах и высморкался. — И чего вы этим добьетесь кроме того, что нанесете им величайшее оскорбление?

— Развяжу себе руки, лишив их всех привилегий, которые они получили, вступив в сговор с Бобадильей.

— Ну что ж, хитрый ход, — одобрил францисканец.

— Должен признаться, понадобится вся моя хитрость, чтобы решить столько сложных проблем, с которыми я здесь столкнулся.

— Но ведь подобная дискриминация — не что иное, как нарушение закона?

— Да бросьте вы, друг мой! «Законность» и «незаконность» — понятия, напрямую зависящие от законодательства, и поскольку в этом случае прецедентов не было, я считаю себя вправе этот закон установить, — губернатор многозначительно улыбнулся. — А если кто осмелится оспаривать мое право устанавливать законы, я тут же прикажу его вздернуть на площади Оружия и тем самым избавлю себя от лишней головной боли.

— Право, я не узнаю прежнего застенчивого студента богословия, которого знал в Саламанке, — прошептал брат Бернардино, отчаянно боясь его обидеть.

— Я и сам себя порой не узнаю, — признался губернатор, ничуть не смущаясь. — Кстати говоря, я тоже не предполагал, что в один прекрасный день увижу вас в роли дознавателя Святой Инквизиции.

— Я и сам не предполагал, — вздохнул брат Бернардино. — Я взял на себя эту роль по приказу Бобадильи и буду глубоко благодарен, если вы избавите меня от этого бремени, столь тяжкого для моей души, что у меня уже нет сил его нести.

— У вас есть сомнения в виновности обвиняемой? — осведомился губернатор.

— Есть, и очень большие — равно как и в ее невиновности, — его тон заставил Овандо навострить уши. — Все эти месяцы в моей душе идет ожесточенная борьба. Я не в силах понять, считаю ли я ее невиновной, потому что она действительно невиновна, или же потому, что к этому меня склоняет Князь Тьмы.

— Да Бог с вами, брат Бернардино! — воскликнул губернатор. — Вы что же, на стороне этих? Что-то я раньше не замечал у вас особой симпатии к Томасу Аквинскому или Раймунду де Пеньяфорту.

— Я и не питаю к ним ни малейшей симпатии. Но коль скоро я взял на себя роль инквизитора или даже простого дознавателя, то обязан принимать их правила игры и действовать так, как действовал бы на моем месте любой из них.

— Вы считаете, это правильно?

— Что вы понимаете под словом «правильно»?

— Вы считаете себя вправе запятнать этот девственный мир, поступая подобно тем, кто всюду, где бы ни появились, несли лишь страдания, смерть и ужас?

— Уж не имеете ли вы в виду Святую Инквизицию?

— Я имею в виду лишь то, что предпочел оставить этот разговор между нами. Поймите, уж если я намерен править, исходя из собственных соображений, то предпочитаю обезопасить себя от висящих над головой дамокловых мечей, тем более, что никогда не знаешь, в какую минуту этот меч сорвется, — брат Николас де Овандо медленно смаковал вишневый ликер и при этом подбирая слова, которые помогли бы ему четко и ясно изложить свою позицию. — Правление — само по себе весьма трудное дело, а уж совместное правление кажется мне и вовсе невозможным. Думаю, я достаточно ясно объясняюсь?

— Я, конечно, понимаю, что вы хотите развязать себе руки, а судебное разбирательство отнимет у вас слишком много времени.

— Да что с вами случилось, скажите на милость?

— Я мог бы составить документ, подобный тому, какой недавно предъявил дону Франсиско де Бобадилье: что не вижу причин для дальнейшего преследования доньи Марианы, но в глубине души я не вполне уверен, что так следует поступить, — задумчиво протянул брат Бернардино. — Слишком многое в этом деле меня смущает. Что ни говори, а все же крайне маловероятно, чтобы озеро загорелось без всякой на то причины, не говоря уже о том, что такой бесстрашный человек, как Бальтасар Гарроте, теперь настолько охвачен ужасом, что отказался от своих слов. Я не в силах уснуть, пытаясь понять, что могло заставить такого человека даже под страхом смерти на костре пытаться спасти женщину, которую он прежде всей душой мечтал осудить.

— Возможно, ему заплатили?

— Есть вещи, которых ни один разумный человек не станет делать, посули ему хоть все богатства этого острова. И уж точно никто в здравом уме не станет шутить подобные шутки со Святой Инквизицией, — ответил монах. — Так ради чего он мог пойти на такое?

— Сложный вопрос, — задумчиво произнес губернатор. — Но в любом случае, уясните себе, что я не собираюсь на вас давить или как-либо посягать на свободу совести, но заклинаю всеми святыми хорошо подумать, прежде чем подпускать к Санто-Доминго параллельную власть, которая может доставить нам немало хлопот.

Вернувшись в свою убогую душную келью, брат Бернардино де Сигуэнса долго ворочался без сна на жестком ложе, одолеваемый клопами, вшами и блохами, и размышлял о возможных последствиях своих действий, которые в самых ярких красках изложил ему бывший однокашник.

Ему искренне претила собственная роль в этой абсурдной комедии человеческих страстей, мелких подковерных интриг и запутанных богословских теорий. Он давно уже всерьез подумывал о том, чтобы подняться на борт одного из кораблей, идущих обратно в Испанию, и укрыться там от мира в надежных университетских стенах, обучать студентов латыни и не знать горя до того самого дня, когда Господь пожелает призвать его к своему престолу.