Станислав Пономарев - Быль о полях бранных

— Когда ж полон выручать будешь?

— Как только Семен Мелик с грамотой от Великого Князя Московского и Владимирского приедет. Скоро, надо думать.

— А пошто он грамотку с тобой не прислал? — съехидничал Дмитрий-Фома.

Боброк не ответил, потребовал обещанное:

— Где кони для дружины моей?

— Седлают. Не бойсь, мое слово крепко.

— Ты поедешь ли к Засечному Броду?

— Нет! Чай, без меня управитесь, — поспешно ответил Дмитрий Константинович уже без всякого ехидства, а в глазах испуг застыл.

— Добро, — насмешливо блеснул черными очами бесстрашный воевода и, прозвенев броней, вышел вон.

Кони для московских ратников уже были оседланы. Боброк попусту ждать не любил, и дружина его, часа не медля, скорой рысью двинулась в поход к пределу Нижегородской земли...

Крепость на берегу реки Сережи открылась в полдень следующих суток. Здесь грозой веяло, дозоры предупредили: татары в двух верстах на той стороне стоят. Река к осени совсем обмелела: курица вброд перейдет и заяц перескочит. Надо быть предельно осторожным. Однако Дмитрия Михайловича Боброка учить — зря время тратить. Он никогда и никому не поддавался на хитрость, сам умел любого подвести под внезапный удар. Собственные воины называли князя Волынского кудесником[106], а татары — кара-мангус, то есть «черный дух».

В пограничной крепости, кроме постоянной дружины из пятисот ратников, расположился полк Бориса Городецкого и оставшиеся в живых, после избиения руссов на реке Пьяне, воины Родиона Осляби с частью нижегородцев. За стенами твердыни было тесно, поэтому для московской рати заранее приготовили укрепление с валом на берегу реки, как раз напротив главного брода на Сереже.

Татары не таились. Днем ездили спокойно по тому берегу и руссов не задирали. Ночью неподалеку были видны многочисленные огни их походных костров.

— Ордынцев тут не более пяти тысяч в голове с самим Арапшей-ханом, — доложил Боброку князь Борис Городецкий. — Остальные его полки в Булгар-граде, в крепости Мукши и в златом граде Гюлистане стоят.

Воевода молча слушал. Борис рассказывал спокойно, но, как ни старался, не смог побороть жгучего любопытства, спросил все же:

— Сколько ж злата-серебра хочешь отвалить Арапше-хану за полон русский?

— Прости, брат, — уклонился от прямого ответа воевода Боброк: сам он этого не знал, а врать не хотел. — То дела Великого Князя Московского и Владимирского Димитрия Иоанновича, а я только слуга ему. У меня никакого злата с собой нету. Видать, Москва с Ордой сама расчет произведет.

Борис Константинович не обиделся, хотя ему не все было ясно в этом деле. Например, зачем тут оказался сам хан татарский — для обмена пленных мог ведь и мурзу какого-нибудь послать. Правда, и полон такой стоил недешево... Одно князь Городецкий знал твердо: его братец Дмитрий-Фома категорически отказался платить за попавших в неволю соотечественников. Да и, похоже, совсем не деньги были нужны свирепому ордынскому военачальнику. Но что же? И Борис предложил:

— Воев у нас нынче много. Давай ночью нападем на поганых и своих силой выручим.

— Ни к чему, — возразил ему подошедший воевода Родион Ослябя. — Где сейчас тот полон, ты ведаешь? Я — нет. Ежели мы нападем на Арапшу, тогда ордынцы всех полонянников русских порубят и уйдут. А через две седмицы тот хан злобный с силой великой нагрянет на земли нижегородские. Прости, князь, но слово твое неправедно.

— Да я так, я ничего... Просто подумалось.

Боброк промолчал.

— Ждать надобно, когда посол московский приедет, — сказал Ослябя. — Тогда все и решится с полоном. И без напрасного кровопролития...

Семен Мелик примчался на взмыленном коне через три дня, к вечеру. Вместе с Боброком они расположились на отдых среди воинов московского боевого стана. Прежде чем уснуть, долго говорили о тайном.

Ночь выдалась на удивление теплой и прошла спокойно. Поутру, едва солнце показалось у края степи, к стану татарскому ускакал Родион Ослябя в сопровождении отрока, который высоко на острие копья нес белый, трепещущий от встречного ветра лоскут полотна...

Дмитрий Михайлович Боброк, князь Борис Константинович Городецкий и Семен Мелик построили дружины на берегу. Вскоре за рекой пыль закрутилась. Прискакали татары и тоже выстроились. Вернулся Родион Ослябя с отроком. Рядом с ним скакал на поджаром вороном коне всадник малого роста в простой одежде кочевого воина. Взор его был суров и властен, горбоносое лицо хмуро, глубокие складки залегли по углам плотно сжатых губ.

«Сам Арапша-хан?! — не поверил и удивился Борис Городецкий. — И не побоялся, надо же!»

— Кто Боброк? — по-татарски спросил Араб-Шах.

Родион Ослябя показал. Хан направил коня к воеводе московскому, остановился, прижал ладонь к груди, остро глянул на русса исподлобья, склонил голову. Дмитрий Михайлович почтительно ответил на приветствие и пригласил потомка Джучи-хана в крепость. Тот, не раздумывая, последовал за русским воеводой. Борис Константинович так и оставался в неведении: что же тут происходит? Он бы, например, немедленно схватил такого знатного заложника и много чего выторговал бы у ордынцев. Удивляло Городецкого князя и то, что татары на той стороне реки ведут себя смирно и, видимо, все происходящее принимают как должное.

А в горнице воеводы крепости Засечный Брод шел тайный разговор:

— Ты принес пайцзу, Боброк-коназ?

— Семен, покажи! — велел воевода.

Тот сунул руку за пазуху, вынул золотую пластину и положил ее на стол перед Араб-Шахом:

— Вот она.

Хан спокойно взял в руки знак царского достоинства в Орде, глянул только и сказал чуть дрогнувшим голосом:

— Да, это моя пайцза! Коназ-баши Димитро — мудрый правитель и честный человек, да хранит его Аллах за правду. Когда я стану Султаном Дешт-и Кыпчака, коназ Мушкафа будет осыпан моими милостями!.. А это тебе, Боброк-бей, от меня. — И хан снял со среднего пальца левой руки массивный золотой перстень с крупным изумрудом.

Воевода принял щедрый дар с подобающей благодарностью и уже хотел было напомнить собеседнику о договоре. Но тот сам предложил:

— Пошли на стену. Пока последний урусский невольник не перейдет на эту сторону реки, я сам буду твоим заложником.

Поднявшись на крепостную стену, Араб-Шах поднял над головой обе руки и резко развел их в стороны. Тотчас татарские полки расступились, и через образовавшийся проход к броду потекла густая толпа ободранных и изнуренных людей. Многие раненые повисли на плечах товарищей. Соотечественники принимали их и тут же вооружали каждого, кто способен был поднять меч или копье...