Патрик О'Брайан - Военная фортуна

— Я сущее дитя в американской политике, мистер Эванс, — промолвил Стивен, — и никак не могу взять в толк, каким образом федералисты и тори идут нога в ногу, если, как следует из вашего любезного разъяснения, федералисты отстаивают целостность Союза, то есть старшинство единого государства над штатами.

— Что их объединяет, так это общее недовольство войной, которую затеял мистер Мэдисон. Не выдам никакого секрета, если скажу, что эта война непопулярна в Новой Англии — это всем известно. И хотя тому, без сомнения, есть и более благородные причины, в Бостоне балом правят деньги, называйте их как хотите: доллары и центы или фунты, шиллинги и пенсы. А купцы терпят убытки — заморская торговля подорвана, сэр, очень подорвана. Зато республиканцы…

При чем тут республиканцы, Мэтьюрин так и не узнал, потому как обшивка правого борта «Конститьюшн» издала долгий, душераздирающий стон — корабль подвели к стенке верфи.

— Мы причалили, джентльмены, — сообщил первый лейтенант, заглядывая в лазарет. Я займусь санями для капитана Обри, в течение получаса мы должны его перенести. Да, доктор Чоут прислал весть, что ждет пациента, сэр.

— Подорвана, сэр, — снова покачал головой Эванс, когда доктора остались одни. — У Джорджа Хирепата, к примеру, три прекрасных барка простаивают здесь, и еще два в Салеме. Торговля с Китаем полностью замерла.

— А есть у мистера Хирепата сын?

— Молодой Майкл? Да. Горькое разочарование для отца, боюсь, как и для всех его друзей. Мальчишка был просто удивительный — учился в латинской школе вместе с моим племянником Квинси, — занимался очень усердно. Потом засел за китайский, и все думали, что из него вырастет отличный помощник в делах отца. Но нет, юноша отправился в Европу и стал распутником. А многие считают, что еще хуже — мотом. Я слышал, что он вернулся из путешествия и привез с собой какую-то вертихвостку, шлюху из Балтимора, римо-като… Ой, простите! — вскричал американец, — я вовсе не это имел в виду, дорогой сэр! Я хотел только подчеркнуть несчастье старого мистера Хирепата, который является убежденным сторонником епископальной церкви.

— Бедный джентльмен, — промолвил Стивен. — Мне доводилось встречаться с Майклом Хирепатом; на деле он работал даже некоторое время моим помощником. Я очень высоко его ценю и питаю надежду свидеться с ним снова.

— О, Боже мой, Боже мой! — простенал мистер Эванс. — Похоже, я то и дело ляпаю не то! Надо мне научиться держать язык за зубами!

— Во что превратились бы наши беседы, если бы мы не позволяли себе свободно обмениваться мнениями, задевая время от времени соседа? — возразил Стивен.

— Очень хорошо, это просто замечательно. Но мне пора идти, позаимствовать для капитана Обри бизонью шкуру на время путешествия, и ни слова больше. Сани будут с минуты на минуту.

«Асклепия» Стивену понравилась — здесь было сухо, чисто и уютно, а мягкий ирландский говор рождал в нем чувство, что приятное тепло разливается от питаемых торфом очагов, и он почти готов был поклясться, что слышит этот исключительно присущий родному краю аромат. Он был доволен доктором Чоутом, врачом, доволен устройством больницы, с обилием в ней уединенных комнат и домашней атмосферой. Практикуемые доктором Чоутом лечение и уход за многочисленными полоумными и лунатиками как нельзя далее отстояли от цепей, плетей, хлеба-воды и железных клеток, которые Стивену приходилось наблюдать так часто и что его так расстраивало. Правда он склонялся к мнению, что распространяемый на пациентов принцип открытых дверей используется излишне широко. Не раз Стивен встречал какого-нибудь потенциально опасного больного, когда тот бродил по коридорам нижнего этажа, бормоча себе под нос, или стоял неподвижно, забившись в угол. Но обустройством палат Мэтьюрин просто не мог нахвалиться: они размещались в центральном блоке, а для Джека выделили прекрасную светлую комнату с видом на город, военную верфь и гавань. Случайно или преднамеренно, но этот центральный блок был устроен по восходящей степени веселости. Комнаты по обе стороны от Джека были заняты немногочисленными пациентами с хирургическими и терапевтическими случаями, идущими на поправку. Немного далее квартировали бедолаги, подверженные начальной или развивающейся степени folie circulaire[30]; они встречались в общей гостиной, играли в карты, иногда на сотни тысяч миллионов долларов, или исполняли музыку, подчас на удивление хорошо. При возможности доктор Чоут сам присоединялся к ним с гобоем, который, как он говаривал, является самый целительным из его медицинских инструментов. Встречались, разумеется, и душераздирающие меланхолии: люди, совершившие смертный грех и обреченные вечно нести расплату; бедолаги, которым домашние добавляли яд в еду или пытались причинить зло, окуривая индейским табаком, женщина, которую муж «обратил в собаку». Она все время рыдала и рыдала, никогда не спала и ни на миг не находила утешения. Встречались тут впавшие в слабоумие старики, чокнутые парализованные сифилитики и буйные помешанные, гроза мира. Но последние размещались на нижнем этаже и в крыльях.

Джек ничего этого не видел. Он находился на веселой стороне, и это оказалось весьма уместно, ибо сам был веселым пациентом. Его рука хотя еще болела в нескольких местах и немела в других, была почти окончательно спасена, он окончательно оправился от пневмонии, и еще узнал, что вторжение американцев в Канаду провалилось. Армия показала себя с лучшей стороны, и это в какой-то степени послужило компенсацией за провал флота. Обри был еще слаб, но ел за двоих, потребляя суп-пюре из моллюсков, бостонские бобы, треску и вообще все, что подадут.

«Дорогая, — писал он Софи. — Ты знаешь, как всегда желал я подражать Нельсону (за исключением семейной жизни), и вот теперь я владею только левой рукой и пишу теми же каракулями, что и адмирал. Но доктор Чоут уверяет, что через месяц-два в моем распоряжении будет и правая. Стивен считает его очень толковым малым…»

Толковым, верно. Причем на весьма необычный лад. Стивена восхищали ученость американского коллеги, талант диагноста, удивительный дар обращения с умалишенными. Чоуту нередко удавалось достучаться даже до таких, кто целиком погрузился в свой личный ад и утратил связь с миром, и хотя в лечебнице содержалось несколько опасных пациентов, доктор ни разу не подвергся нападению. Взгляды Чоута на вопросы войны, рабство и обращение с индейцами тоже звучали в высшей степени здраво. Иногда, разговаривая с Чоутом и вглядываясь в это честное лицо с необычайно большими, добрыми глазами, Стивен гадал, не на святого ли он смотрит. Иногда в нем бушевал дух противоречия, и хотя Мэтьюрин ни за что не взялся бы оправдывать бедность, войну или несправедливость, он ощущал необходимость найти хоть какие-то извинения для рабства. Он чувствовал, что в позиции собеседника к доброжелательности примешивается слишком много негодования, даже если негодование это праведное. Доктор Чоут ненавидел из добрых побуждений так же сильно, как иные ненавидят из злых, и он так обожал свою роль, что шел на любые жертвы, лишь бы сохранить ее. Чоут лишен был чувства меры, в противном случае никогда не поднимал бы столь серьезные темы за вином и табаком, ибо Стивен ох как любил насладиться стаканчиком и сигарой, а подчас слишком намеренно и напоказ щеголял своим смирением. Быть может, в этом есть что-то глупое; возможно ли, что эта глупость и любовь со стороны ближних суть нечто неотделимое друг от друга? Мысль неблагородная, Стивен не спорил, как признавал и то, что всецело доверял диагнозу Чоута, больше чем своему. А Чоут более оптимистично смотрел на руку Джека.