Личная война Патрика Финнегана - Крис Райт

— Обещаю вам это, мэм, — засмеялся я и, отсалютовав ей на прощание, пошел на конюшню.

— У меня для тебя плохие вести, старина, — сообщил я чубарому, заходя с уздечкой в его стойло. — Мы снова отправляемся в путь. И я надеюсь, что ты наелся как следует, потому что овес ты теперь увидишь нескоро. Если это тебя утешит, то на парное молоко и свежую выпечку я тоже могу больше не рассчитывать.

Заседлав коня и навьючив на него поклажу, я вывел его из конюшни, кое-как взгромоздился в седло и помахал на прощание девушке. Она стояла с лейкой в опущенной руке и смотрела мне вслед.

Мистер Робинсон не зря ел свой хлеб на службе его величества — с медицинской квалификацией у него точно все было в порядке. Каждый шаг чубарого подтверждал, что английский военный врач был абсолютно прав, предписывая мне не меньше трех дней постельного режима. Но рисковать я не мог, времени и так ушло слишком много: телеграмма была отправлена еще вчера, а Солти-Спрингс находился на одной телеграфной линии с Доусоном и железной дорогой. Это означало, что самое позднее через пару часов игрушечный домик с розами навестит делегация моих дорогих друзей во главе с шерифом Брауном, и я надеялся только, что они не слишком перепугают девушку. Не хватало еще впутывать ее во всю эту историю.

— Все равно у меня с ней ничего не получилось бы, — сказал я чубарому, дипломатично не замечая, как на его белой гриве то появляются, то исчезают радужно-зеленые пятна. — Она из порядочных, и друзья у нее должны быть порядочные. А мы с тобой непорядочные, так что давай-ка ты шевели копытами поживей, пока нас не догнали хорошие люди и не сделали то, что они обычно делают с плохими. Кстати, если ты думаешь, что повесят меня одного, а ты отделаешься легким испугом, ты очень сильно ошибаешься. Ты не Сэнди, тебя никто не будет продавать с торгов. Тебя просто пристрелят.

Чубарый возмущенно дернул ухом.

— Да-да, пристрелят. А потом набьют чучело, поставят в фойе «Приюта Финнегана» и будут фотографировать с ним приезжих по двадцать пять центов за карточку. Хорошие люди хороши во всем, и уж деньги-то они точно считать умеют.

Я тронул бока чубарого шпорами, и он перешел на рысь. От тряски потемнело перед глазами, но выхода у меня не было: следовало как можно скорее преодолеть те полтора десятка миль, которые отделяли меня от поросших лесом холмов в предгорьях. Здесь, в долине, на открытой местности, я был совершенно беспомощен перед погоней, особенно если они захватили с собой сменных лошадей. Да и вообще мои дела обстояли не очень хорошо. Помимо всего прочего, у меня почти не было провизии — последние запасы муки и свиного жира ушли на лепешки, которыми я угощал Слизи, а вяленое мясо и галеты закончились еще раньше. Правда, патронов у меня было предостаточно, и в обычной ситуации я бы легко прокормился охотой — в холмах всегда было полно кроликов и другой дичи — но сейчас мне предстояло как следует затаиться на несколько дней, а охота — занятие громкое. Впрочем, это было не слишком важно: главное, найти укромное местечко, где будет достаточно травы для чубарого и воды для нас обоих. Два или три дня поста еще никого убили, в отличие от пылающих праведным негодованием виджилантов. А за эти несколько дней я отлежусь и приду в себя достаточно для того, чтобы играть в кошки-мышки с преследователями уже на равных.

Я в очередной раз оглянулся через плечо — аккуратно и плавно, чтобы не вызвать нового приступа головокружения, — и сердце у меня екнуло. Долина, имевшая форму большой, несколько продолговатой чаши, хорошо просматривалась на много миль, и я сразу увидел крошечные на таком расстоянии фигурки всадников. Их было всего двое, и различить лица или хотя бы лошадиные масти отсюда было, разумеется, невозможно, но я точно знал, что один из них — это моя Немезида.

— Третий раз — роковой, — пробормотал я себе под нос. — Ну что ж, мы еще посмотрим, кто кого, мистер Браун.

Я потянул повод, поворачивая чубарого направо, туда, где пышные зеленые ивы густо росли вдоль русла пересекающего долину ручья. Это удлиняло мой путь, потому что ни один ручей и ни одна река на свете не текут по прямой, но зато деревья прикрывали меня от преследователей: светлая шерсть чубарого и моя собственная белая исподняя рубашка были просто идеальной мишенью для мало-мальски приличного стрелка. Конечно, старого лиса Брауна такой маневр обмануть не мог: даже потеряв меня из виду, он будет прекрасно понимать, что я движусь в сторону гор, и предугадать мой маршрут для него не составит ни малейшего труда. А это означало, что надо поторапливаться. Я дал шпоры чубарому, и тот перешел на галоп. У меня было несколько миль форы, и при известном везении я имел все шансы добраться до гор раньше, чем меня пристрелят.

Галоп был не такой тряский, как рысь, и все же перед глазами у меня то и дело вспыхивали зеленые пятна. Они сливались в сплошную зеленую пелену, когда я снова переводил чубарого на рысь, чтобы дать ему отдых, и я плохо различал дорогу. К счастью, ручей служил отличным ориентиром — у него не было рукавов или притоков, только одно русло, которое, умеренно петляя, вело меня в нужном направлении. Часа через два оно начало сужаться, а деревья и кусты по его берегам — редеть и уменьшаться в размерах. Бока чубарого потемнели от пота, и он стриг ушами, то и дело косясь в сторону воды, но все же послушно продолжал путь. Я перевел его на шаг, прислушиваясь, не донесется ли сзади стук копыт, но было тихо. Поколебавшись, я остановился и сполз с седла. Земля немного качалась перед глазами, но вскоре это прекратилось. Я намотал повод на ветку дерева, взял обе фляги и спустился к ручью.

Вылив из них остатки нагревшейся на солнце и отдающей затхлым воды, я наполнил их до краев свежей и чистой, потом напился сам и ополоснул лицо. Холодная вода разогнала черноту и зелень перед глазами, и я почувствовал себя значительно лучше. Чубарый уже немного остыл, и дыхание его было ровным. Я отвел его к ручью и позволил как следует напиться.

Пока он пил, я бездумно глядел по сторонам. Ниже по течению деревья становились гуще, а берега с обеих сторон — выше