Террор. Демоны Французской революции - Мариса Линтон

в своем будущем в революционных тюрьмах[462]. Более того, смерть Робеспьера не ставит точку в этой ситуации: после Термидора чистки продолжаются и даже усиливаются, ряд членов Конвента гибнет на гильотине и тогда, становясь жертвами неспособности политического мира вернуться к какой-либо стабильности[463]. Бывший член Конвента Тибодо, доверивший бумаге свои воспоминания, считает насилие, проредившее ряды наиболее активных революционеров, трагедией, осознать которую как таковую будет нелегко следующим поколениям:

«Террор был гибельнее для друзей свободы, чем для ее врагов. Те эмигрировали из ложного понимания чести, из ненависти к революции, ради собственной безопасности. Но первые, сильные своей совестью и патриотизмом, оставались верны земле родины, которая их растерзала. В эту огромную могилу легло меньше аристократов и священников, чем плебеев. После террора будет много мстителей за этих первых, тогда как души последних получат в утешение лишь тайные слезы да молчаливые сожаления»[464].

На его взгляд, революционные вожди были истинными «друзьями свободы». Они искренне надеялись сделать мир лучше и в конечном счете заплатили за это стремление в чрезвычайные политические времена страшную цену, особенно высокую в двух географических регионах (не все департаменты это бедствие коснулось в равной степени, некоторые оно затронуло сильнее, как Рону или Вар, некоторые почти нет): это Париж, столица Республики, город, считающийся, обоснованно или нет, эпицентром террора, где проходили, в частности, важнейшие политические процессы, где заседал Революционный трибунал и где от Консьержи до других мест, на которых по очереди падал нож гильотины, разворачивались ужасные картины; и это географическая область, собирательно называемая Вандеей, сначала состоявшая из четырех департаментов, а потом расширившаяся, где столкновения были достаточно длительными и интенсивными (и сопровождались насилием с чудовищным его подавлением), чтобы к ним можно было применить понятие «гражданская война».

7

Париж и Вандея в эпицентре террора

Ключевая роль Парижа в Революции достаточно хорошо известна, чтобы не задерживаться на ней здесь. Во многих обстоятельных исследованиях подчеркивается важность 48 городских секций, в рамках которых протекала политическая жизнь тех, кого объединяют чересчур обобщающим понятием «санкюлоты»[465]. Демографический вес города с 600 000–650 000 жителей[466], острейший вопрос их снабжения продовольствием и всем необходимым, присутствие там органов центральной власти, политическое значение, приобретенное коммуной Парижа после 10 августа 1792 года, сложное воздействие революционных событий, разворачивающихся здесь с 1789 года, влияние исходящего отсюда печатного слова, особенно газет, на всю страну – все это вместе взятое превращает Париж в совершенно особенное пространство, что подтверждается годами заседаний здесь Конвента. К тому же последний впервые собирается сразу после бойни сентября 1792 года, при драматических условиях, далеких от тех, что сопровождали открытие Генеральных Штатов в Версале в 1789 году и Законодательного собрания в 1791-м, в частности, из-за войны и, конечно, падения монархии[467]. Когда последнее, собравшись 20 сентября, прекращает со следующего дня эпоху монархии, на заседании присутствует примерно половина его членов, декретирующих воцарение Республики (30 сентября их уже 89 %, спустя месяц – 97 %)[468].

Из какого бы департамента ни прибыли эти люди, они не могут игнорировать ни мощь движения санкюлотов и повстанческой Коммуны, родившейся 10 августа, ни кровавое насилие в тюрьмах, хотя против него тогда возвышается совсем мало голосов. В еще большей степени, чем два предыдущих Собрания, Конвент работает под давлением галерей, отведенных для публики, он чу́ток к эху улицы, требующей права на восстание «для народа и для каждой части народа», причем та его часть, что живет в столице, по всей логике значительно перевешивает остальные. Если добавить к этому огромную роль Революционного трибунала с весны 1793 года и кошмарное зрелище гильотины, то Париж по праву займет особое место в «терроре».

И наоборот, ничто не предвещало, что Вандея станет символом контрреволюции и тем более той географической областью, где вспыхнет насилие, приравниваемое к гражданской войне. Тем не менее яростные и упорные сражения, как и кары, обрушиваемые на охваченные ими департаменты, превратили имя этого департамента в политическое обозначение, клеймящее подлежащих истреблению «бунтовщиков». Следует ли включить его поэтому в исследование Террора, хотя множество примеров схожих событий и ответных свирепых репрессий можно найти и в других странах, и в другие эпохи? Мы отвечаем на это утвердительно по двум главным причинам. Во-первых, из-за политического влияния Вандейской войны на столицу, в котором некоторые усматривают даже решающий фактор фракционных столкновений; во-вторых – и это главное, – в силу того, что эта область надолго превратилась в живую память о Терроре, причем до такой степени, что даже нынешние историографические дебаты на эту тему часто выливаются в горячие политические склоки[469].

Париж – столица движения санкюлотов

Без участия парижского простонародья не было бы Революции. Без желания простых парижан рисковать жизнью на улицах не было бы взятия Бастилии, женского похода на Версаль, к королю, сражения у дворца Тюильри и крушения монархии примерно три года спустя. Все эти события пропитаны насилием. Но вытекает ли из этого последующее вовлечение простых парижан в террор? Для ответа на этот противоречивый вопрос необходимо исследовать, кем на самом деле являлись парижские народные активисты – участники Революции, что у них были за цели, социальные корни, модели деятельности, наконец, как они были связаны с насилием и с террором. Является ли насилие, применяемое некоторыми активистами, формой «народного террора»? Проистекает ли оно из народного представления о справедливости и о расплате, а также из уличных слухов и страхов? Необходимо также рассмотреть отношения между парижскими активистами и карательным законодательством, постепенно вводимым Конвентом. Что в терроре революционных властей порождено страхом перед организованными народными активистами, а что сочувствием к ним?

Кто они, участники и участницы протестов и массовых выступлений? Для Ипполита Тэна это «сброд», безымянная и безликая нечисть; для Жюля Мишле это «народ», по-прежнему безымянный, но наделенный большим сердцем и несущий на своих плечах судьбы Революции, поэтому он считает дни их участия в ней ее «великими днями». С работ историка Жоржа Рюде начинается кропотливое изучение архивов, раскрывающее личности людей, напрямую участвовавших в Революции на улицах Парижа[470]. Как он установил, многие из них – ремесленники и торговцы; не самые бедные; не марионетки в подчинении у революционных демагогов, имеющие собственные намерения. Стоимость хлеба и других главных продуктов питания для них, конечно, важна, но важны и политические чаяния: народный суверенитет, право на существование, политические права и «чистая» (прямая, сказали бы мы сегодня) демократия.

Политические перемены в ходе Революции и