Террор. Демоны Французской революции - Мариса Линтон

общей безопасности, ответит ему: «Можешь рисковать гильотиной, если тебе так хочется; лично я хочу избежать этой опасности и схватить их на месте, потому что не надо строить иллюзий насчет стороны, которую нам следует занять; все сводится к словам: «Если мы их не гильотинируем, то окажемся на их месте»[454].

Робеспьер играет ведущую роль в подготовке изобличения, он предоставляет подробные записи, основанные на личном знакомстве с обвиняемыми, чтобы Сен-Жюст смог составить официальный текст обвинительного заключения. Записи Робеспьера и заключение Сен-Жюста содержат совсем мало доказательств, не развита даже тема финансовой коррупции Дантона. Обвинения опираются на утверждение, будто бы никто из обвиняемых не является истинным «патриотом» и что все они плели заговор с целью причинения вреда той самой революции, которую они якобы отстаивают. Эти люди имеют связи с другими фракциями, уже осужденными за заговор, что делает их виновными по ассоциации. Следующим утром ненадолго кажется, что Лежандру и другим друзьям Дантона удастся доказать, что Комитет не вправе арестовывать дантонистов, не давая им права обратиться к Конвенту, но вмешивается Робеспьер: он заявляет, что у Дантона не может быть привилегий, которых раньше были лишены другие депутаты.

Он утверждает, что и он сам, и Комитеты отказываются поддержать Дантона не из страха репрессий или из преданности прежней дружбе: «Что за люди те, кто жертвует интересами родины ради личных связей или из страха? <…> Меня тоже хотели запугать»[455]. Робеспьер утверждает, что для него забота о свободе и об общественном благе важнее страха или дружбы. Эти леденящие слова достигают цели: Лежандр и другие отступают из страха последствий для самих себя, если покажется, что для них дружба важнее добродетели. Конвент знакомится с докладом Сен-Жюста и голосует за арест «дантонистов».

Процесс над ними не имеет ничего общего с правосудием: это политический процесс, не похожий на большинство в Революционном трибунале, зато имеющий много сходства с процессами фракций жирондистов и эбертистов[456]. Комитеты манипулируют юридическими процедурами, оказывают давление на Фукье-Тенвиля и на служащих суда с целью добиться для подсудимых приговора за измену. Комитеты приводят на процесс разрозненные группы людей, чтобы затруднить процедуру. В них включены депутаты-монтаньяры, которым самим грозит арест за коррупцию, в частности в связи со скандалом из-за ликвидации Ост-Индской компании. В процессе участвуют и иностранцы, что должно подтвердить факт «заграничного заговора». Очень мало что заставляет думать, что этих людей связывает еще что-то, помимо состряпанной обвинителями версии. Некоторые из сидящих на скамье обвиняемых уже доносили друг на друга. Все борются за жизнь. Когда Дантон и некоторые другие обвиняемые пытаются оправдаться перед судом, Сен-Жюст добивается от Конвента постановления, что всякий обвиняемый в покушении на национальное правосудие лишается права участвовать в дебатах. Это постановление позволяет укоротить процесс и, главное, заткнуть рот Дантону. Дантонистов признают виновными в измене и казнят 16 жерминаля (5 апреля), всего через шесть дней после ареста.

Робеспьер и другие члены Комитета общественного спасения принимаются уверять Конвент, что уничтожение этих фракций станет последним травмирующим событием, что единство Конвента, которому грозил крах, теперь восстановлено. Но в Конвенте сильнее прежнего сгущается атмосфера страха, к которому добавляются ненависть, обида, недоверие и жажда реванша. Закон прериаля задуман как антикризисная мера, позволяющая разгрузить набитые людьми тюрьмы, но то, как он исполняется, приводит к новым казням в Париже, хотя в провинциях теперь казнят меньше[457]. Этот новый закон вызывает приступ страха у некоторых народных представителей, боящихся, что он упростит их собственный арест.

В начале лета на Горе вспыхивает новый конфликт, выливающийся в смертельную схватку противостоящих групп и в казнь за три дня Термидора депутатов-монтаньяров (Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона и Робеспьера-младшего; затем кончает с собой Леба) и сотни членов Коммуны. Предлагалось множество объяснений термидорианского переворота, в которых на первый план чаще всего выдвигаются идейные разногласия или же политические манипуляции Робеспьера. Без сомнения, правильнее всего видеть в этом конфликте еще один этап эскалации «террора против политиков», борьбу, усугубленную взаимным страхом, недоверием и ненавистью людей, неспособных избавиться от ужаса, преследовавшего их куда мучительнее, чем простой народ. Спустя одно поколение член Конвента Тибодо увидел в Термидоре смертельную борьбу революционных вождей, разожженную взаимным страхом, в которой все лагеря вели себя равно безжалостно: «Террор прекращается не потому, что его главари устали от резни, а потому, что они ужасны друг для друга и расколоты. Вопрос был в том, кто первым нападет, потому что обороняющийся проигрывал»[458].

Процессы политических фракций в II году относятся к наиболее печальным эпизодам Революции. По контрасту с большей частью дел, рассматриваемых Революционным трибуналом до этого периода, очень редко вставал вопрос о законном установлении невиновности или виновности. Революционное руководство активно вмешивалось в юридический процесс: у истока арестов и обвинений находились его тексты, криминализовавшие обвиняемых, превращавшихся под их перьями в «заговорщиков»; они выступали в роли свидетелей и оказывали сильное давление на суд, чтобы гарантировать обвинительные приговоры. Обвиняемые, получая возможность высказаться, тоже изъяснялись в терминах добродетели, искренности и разложения, доказывая собственную безупречность и обвиняя палачей в лицемерии и в опьянении властью.

В II году любой видный революционер (депутат, политический руководитель), представавший перед Революционным трибуналом, практически всегда приговаривался к смерти, что представляет собой поразительный контраст с исходом процессов до создания этого чрезвычайного суда[459]. В этом сыграла большую роль практика доноса, встроенная в риторику добродетели. Разумеется, страх не был единственным мотивом процессов фракций, были и другие – идеологические, стратегические, личные. Революционные деятели, становившиеся во многих случаях обвинителями своих бывших коллег и друзей, частично исходили из убеждения, что фракции и раздор указывают на существование «заговора». Во многих случаях они были, казалось, свято уверены в том, что их политические противники были в лучшем случае политически и финансово продажными, а в худшем – состояли на содержании у иностранных держав. Но столь безжалостными при обращении с противниками их делал их собственный страх.

Эти процессы представляют собой самый драматичный пример более широкого явления, а именно «террора против политиков». Значительное число членов Конвента умерло насильственной смертью, ставшей прямым следствием их политической деятельности: бывший депутат Бодо утверждает в своих «Мемуарах», что такой смертью погибли 86 депутатов[460]. На самом деле казнили 61 человека, 16 покончили с собой (почти все – чтобы избежать казни), шестерых убили до суда[461]. Смерть была не единственным риском: около трети членов Конвента подвергались аресту в тот или иной момент между 1792 годом и октябрем 1795-го и месяцами испытывали лишения, голод и неуверенность