Западня - дю Террайль Понсон

Перед тем как попрощаться, прелат вызвался меня немного проводить.

«Жан-Мари, – сказал он, – как только будете в безопасности, напишите мне». «Обещаю вам, господин кюре» – «И не забудьте сообщить ваш обратный адрес» – «В своей доброте вы дойдете до того, что ответите мне?» «Друг мой, в моем сердце теплится надежда, но она настолько призрачна, что мне даже не хочется вам о ней говорить», – ответил он. «Что вы имеете в виду?» – заинтригованно спросил я. «Ничего. В свое время вы все узнаете. Если у меня ничего не получится, я буду до конца жизни упрекать себя за то, что вселил в вас несбыточную надежду».

Мне показалось, я понял его намек, но верить в то, о чем мне тогда подумалось, не осмелился и поэтому ничего не сказал. Мы расстались. В первые три дня все было хорошо и я, двигаясь вдоль берега, добрался до мыса Ферре, расположенного в устье Аркашонского залива. Но там попал в затруднительное положение. Таможенники рассказали, что если я хочу перебраться на другую сторону, мне нужно обогнуть залив, а это как минимум четырнадцать лье по неизведанным тропам и глубокому песку.

– Но насколько я помню, – сказал Танкред, – пролив, через который Аркашонский залив соединяется с океаном, не так уж широк.

– Километра три-четыре.

– Неужели нельзя было найти лодку, которая доставила бы вас на противоположный берег?

– Я так и хотел сделать, но мне ответили, что в тех краях это отнюдь не просто и что рыбаки не захотят бросать свои дела, чтобы переправить меня.

– И в итоге?

– И в итоге я решил обогнуть залив по суше. Выспавшись на таможенном посту на мысу, я двинулся пешком налегке, зная, что по пути мне время от времени будут встречаться деревни – Арес, Андернос, Оданж.

Тут мои мучения возобновились, и поверьте – когда я вспоминаю о них, меня до сих пор бросает в дрожь.

– Что же с вами случилось?

– Уже на следующий день я заблудился.

– Не повезло вам.

– Вы даже не представляете, что такое ланды. Их, говорят, собираются засадить соснами. Но сейчас там от края и до края ничего нет, один только вереск. И сориентироваться без компаса на этой пустоши не представляется возможным. Когда начинаешь блуждать по этому безлюдному пространству, кажется, что ты оказался посреди какого-то странного океана. Сколько видит глаз – лишь небо, вереск и больше ничего. Перед этим я видел небольшую косу, врезающуюся в залив, и решил пойти напрямик, чтобы сократить расстояние.

– С вашей стороны, это было весьма опрометчиво, – сказал Кастерак. – На пустошах никогда нельзя терять из виду какой-нибудь ориентир, который и поведет вас вперед – пруд, лес, реку.

– Это я понял.

– Но, вероятно, слишком поздно.

– Я взял слишком влево и спустя короткое время уже не мог отыскать глазами залив. День выдался пасмурный, в небе висели облака, не пропускавшие лучи солнца, по которому можно было бы сориентироваться.

– И как вы тогда поступили?

– А что мне оставалось делать? Поблизости не было ни деревца, ни холмика, ни пригорка, на который можно было бы взобраться, чтобы понять, в какой стороне лежит залив. Я оказался посреди пустыни, обреченный на смерть от голода и жажды.

Весь день я прилагал бесплодные усилия, чтобы отыскать путь, по всей видимости, блуждая по кругу, потому как к вечеру вышел к месту, где обнаружил свои собственные следы.

Отчаявшийся и подавленный, я сел на землю, вытащил из переметной сумы остатки съестных припасов, поужинал, но попить не смог – моя фляга была пуста. Мне пришлось довольствоваться освежающей, сочной грушей, которую добрый кюре дал в дорогу и которую мне хватило ума сохранить. Покончив с едой, я положился на Провидение и уснул.

Что вам сказать? Следующий день уготовил мне новые муки и страдания. Напрасно я шагал с утра до вечера – окончательно сбившись с пути, я продвинулся не дальше, чем днем раньше.

– И долго так продолжалось?

– Четыре дня. Я превратился в скелет. На протяжении десяти лье в этих проклятых краях не встретишь ни дома, ни чего-то еще. Наконец, по счастливой случайности, я вновь вышел на дорогу, по которой двигался с самого начала и которую без труда узнал. А вернувшись обратно, обнаружил, что нахожусь от дома кюре в нескольких часах ходьбы.

– Удача явно была не на вашей стороне.

– Наоборот, мне очень повезло, потому что я без колебаний вернулся в дом доброго священника.

– Из всех решений это было самым мудрым.

– Он встретил меня с распростертыми объятиями и сказал: «Случилось как раз то, чего я так опасался. Но ваши страдания – малое зло, которое обернется большим благом. Вам не нужно в Испанию, ночью отправитесь в Бореш, где я когда-то служил священником. Чтобы добраться туда, вам потребуется некоторое время. Будете на месте, постучитесь в дом кюре. Остальное – уже мое дело».

У меня не было сил ему противиться, и на следующий вечер я отправился в путь. Путешествие длилось четыре ночи. Когда я постучал в дом священника Бореша, дверь открыл кюре Сулака. Стояла кромешная тьма. «Вас никто не должен видеть, – сказал он, – идите за мной. Когда-то давно мне доверили одну тайну. Тогда я не придал ей особого значения, но сегодня она может сослужить вам хорошую службу». «Что вы хотите этим сказать?» – спросил я. «Сейчас узнаете».

И больше не говоря ни слова, он вместе со мной поднялся на косогор и привел сюда, в грот Шамсене. Когда каменная стена повернулась вокруг своей оси и мы вошли в зал, он сказал: «Об этом убежище не знает ни одна живая душа. Минувшей ночью я доставил сюда питьевую воду, несколько бутылок старого вина и съестные припасы. Располагайтесь и не покидайте этого укромного места ни под каким предлогом». «Но ведь это настоящая тюрьма», – сказал ему я. «Да, однако я надеюсь, что для вас ее двери скоро откроются». – «Как это?» – «У меня есть некоторые высокопоставленные знакомые. Я рассказал им вашу историю в надежде на то, что они, в свою очередь, передадут ее королю». – «Но ведь из-за этого я вновь могу попасть в руки жандармов». – «Не бойтесь. Во-первых, я не сказал, что вы прячетесь здесь. Все считают, что вы бежали в Америку, в Испанию и теперь находитесь на краю света. Полагаю, король смягчится в вопросе вашей участи, мужество вашей супруги приведет его в восхищение и он дарует вам полное помилование». – «Ах! Господин кюре, как же я вам признателен!» – «Благодарить меня еще рано». – «Даже если у вас ничего не получится, я все равно должен вам низко поклониться – хотя бы за добрые намерения». – «Поговорим об этом позже». – «И как я буду здесь жить?» «Завтра я уйду. – ответил он. – Принесенных мной припасов вам хватит дней на семь-восемь. К провианту я добавил и немного вина, благодаря которому время для вас будет тянуться не так медленно. Затем я отправлюсь прямо к мадам Кадевиль и все ей расскажу». «Ах! Какое счастье!» – «Таким образом, скорее всего, ответственность за то, чтобы вы ни в чем не нуждались, в будущем будет лежать на ней».

Добрый кюре выполнил все свои обещания. Через три дня я увидел, что сюда идет Кадишон. Говорить о том, какой восторг я при этом испытал, нет никакой необходимости.

С тех пор я спокойно живу здесь и терпеливо жду, когда король займется моим делом. Хотя, если по правде, не очень на это надеюсь, ведь мое пребывание здесь длится уже добрых полтора года и обо мне, по всей видимости, все давно забыли.

Жан-Мари умолк.

Четверо молодых людей даже не пытались скрыть охватившее их волнение.

– Этот кюре Сулака – славный человек, – сказал Танкред.

– А мадам Кадевиль вас часто навещает?

– Не меньше раза в неделю, – ответила Кадишон.

Вдруг Жан-Мари вскочил с кровати, на которой сидел, рассказывая свою историю и неуверенным голосом спросил: – Вы ничего не слышали?

Все переглянулись. Кадишон вздрогнула.

– Нет, – ответил Кастерак. – Жан-Мари, что с вами?

– Оттуда донесся какой-то необычный шум.

И бывший гренадер указал пальцем на открытый люк, через который он незадолго до этого перебросил небольшую лестницу, чтобы показать молодым людям, как с ее помощью можно спуститься в расположенное ниже подземелье.