Ив Жего - 1661

Взяв королеву за руки, кардинал приблизил губы к ее уху.

— Эта тайна, государыня, превыше нас, и мы владеем ею лишь для того, чтобы удостовериться, что она умрет вместе с нами. Я оказался слишком самонадеян, упустив из виду, когда был еще полон сил, что надо уничтожить все улики, способные вывести кого бы то ни было на этот след. Я сохранил все письма, что вы писали мне после родов, государыня, и договор, составленный между нами, чтобы засвидетельствовать перед Богом: мы не совершали такого греха, какой он не смог бы простить нам милостью своей.

Голос Мазарини осекся, кардинал помолчал минуту, потом продолжил:

— Я велел секретарю достать эти бумаги из тайника в моем кабинете…

Королева, догадавшись, в страхе вздрогнула:

— Их украли!

Кардинал кивнул.

— Да, государыня. Бумаги, должно быть, оказались среди тех, что украли, — не думаю, чтобы их сожгли. Поэтому их надо срочно вернуть. Я надеялся сам довести это дело до конца, но приходится смириться с очевидным. Теперь это надо будет сделать вам одной, государыня, от нашего общего имени. Слава Богу, бумаги зашифрованы, и расшифровать их, думаю, вряд ли кому под силу.

С невероятным усилием кардинал приподнялся на локте и прикоснулся губами к уху королевы.

— Никто не должен об этом узнать, государыня. Тут вам будет весьма полезен Кольбер, но и ему нельзя знать их истинное содержание. Вам одной придется нести эту тайну, владеть ею не вправе даже король, вернее, особенно король. Найдите эти бумаги и уничтожьте.

— Какая опрометчивость, Джулио, — прошептала королева подавленным голосом, но без тени упрека. — Я сумею защитить королевство, не бойтесь. Можете сбросить это бремя, я приму его на себя за нас обоих, — сказала она, нежно проведя рукой по влажному лбу умирающего.

Кардинал с трудом, едва заметно улыбнулся. И открыл было рот, но теперь уже королева приложила палец к его губам.

— Тише! Ни слова больше, вы теряете силы. Нам уже не нужны слова, правда? Впрочем, мы никогда не нуждались в словах, друг мой.

— Увы, государыня, это еще не все, что мне хотелось бы вам сказать. У нас очень мало времени, поэтому прислушайтесь внимательно к тому, что я собираюсь вам сообщить. Эти бумаги, государыня, лежали в кожаной папке гранатового цвета вместе со связкой других листков, тоже зашифрованных, но зашифровал их не я, и шифр этот мне неизвестен. В них скрыта тайна, за которую уже не раз убивали, поскольку она, вероятно, куда страшнее нашей и может в корне изменить судьбу Франции. Эти бумаги, государыня, попали ко мне много лет назад, когда пламя Фронды охватило всю страну, и заговорщикам казалось, что они достигли намеченной цели — сокрушить государство. Мне известно, сколь ценными считал их кое-кто из мятежников. Человека, их хранившего, арестовали мои агенты, но ему удалось бежать, правда, без бумаг, и тайну их пока не сумел разгадать никто. Со временем я их тоже собирался уничтожить, потому что понимал: если тайну невозможно постичь, значит, ее нужно выжечь каленым железом. Нельзя любоваться красотой дьявола. Передайте это Кольберу слово в слово, пусть и он поймет: эти бумаги угрожают не только нашему положению, но и самой монархии. И пусть ничто его не остановит. Всякого, кто попытается помешать поискам, необходимо устранить. Нельзя допустить, чтобы тайна эта послужила злу. Проследите, государыня, чтобы Кольбер достал бумаги хоть из-под земли и тотчас же уничтожил. Вместе с ними канет в небытие и наша с вами тайна. Идите, государыня, уже пора, — сказал Мазарини, дергая за шнур звонка, чтобы вызвать камердинера.

Когда тот вошел, руки королевы и умирающего последний раз крепко соединились, после чего королева встала.

— Передайте господину Кольберу, что его желает видеть у себя королева.

34

Париж, дом Бертрана Баррэма — вторник, 8 марта, девять часов вечера

Резким движением Бертран Баррэм сорвал пенсне, сидевшее на его крупном носу. Другой рукой он осторожно прикоснулся к четырем листкам, разложенным перед ним, и тут же отдернул ее, словно обжегшись. Сжимая двумя пальцами пенсне, математик ткнул указательным пальцем свободной руки в сторону Габриеля, неподвижно стоявшего по другую сторону стола.

— Откуда, черт возьми, это у вас, молодой человек?

Габриель пролепетал что-то невнятное. Теряя терпение, толстяк в туго подпоясанном шелковом домашнем халате подошел к юноше, покачиваясь из стороны в сторону. Он наклонился к самому лицу Габриеля, которому стали видны каждая морщинка в уголках глаз Баррэма и почти лысая макушка. Только по моложавому голосу можно было догадаться, что этот грузный человек со стариковской походкой вразвалку совсем не стар.

— Бумаги? — повторил математик. — Где вы их взяли?

— Они вам что-нибудь говорят? — вместо ответа спросил Габриель.

Глянув на юношу с подозрением, Баррэм, бурча себе под нос, вернулся к столу.

— Возможно, только тут кое-чего недостает…

Нацепив на нос пенсне, он склонился над листками и принялся рассматривать их с прежним взволнованно-сосредоточенным видом.

— Вы знакомы с математикой?

— Немного, — отважился сказать Габриель, — знаю кое-что из геометрии и алгебры…

— Коды, — перебил его Баррэм, — это своего рода математическая игра. А кроме того — знаковая система. Существуют сотни кодов, хотя в групповом соотношении их не так уж много, и нововведения тут случаются крайне редко. По крайней мере, за то время, что я занимаюсь такими делами, мне не часто приходилось сталкиваться с неожиданностями.

— И что же? Здесь есть что-то такое, чего вы не знаете?

Габриель пожалел о том, что сказал, ибо Баррэм тут же пронзил его недобрым взглядом. Сжав кулаки, юноша старался сдерживать свое нетерпение.

— Молодой человек, никогда не спешите с выводами, особенно если они противоречат здравому смыслу! Все как раз наоборот. Я столкнулся не с тем, чего не знаю, а, напротив, именно с тем, что мне очень хорошо известно. Это связано с воспоминаниями.

Заметив, что Габриель буквально сгорает от нетерпения, математик помедлил, взвешивая то, что собирался сказать.

— Если я спрашиваю, откуда у вас эти бумаги, то лишь потому, что не видел их несколько лет. Я был тогда совсем еще зеленым юнцом, и отец отправил меня в Тоскану и Рим к итальянским ученым постигать премудрости методов счисления и прочие науки. Не знаю, может, меня и впрямь заметили благодаря моим талантам, — с плохо скрываемой гордостью заявил математик, — но, как бы то ни было, однажды вечером я был приглашен в один дворец в Риме, и там в таинственной обстановке мне поручили закодировать какие-то бумаги, вернее, вот этот документ, — уточнил он, поднимая один из четырех листков.