Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев
— Ты преувеличиваешь.
— Нисколько. Кстати, помнишь, в тюрьме ты проиграл мне американку на желание?
— Помню, готов исполнить.
— Если встанет вопрос о массовом терроре, обещай мне голосовать против.
На заострившимся лице перекатились желваки на скулах:
— Хорошо.
— А чтобы подсластить пилюлю… Орлов, из бывших, в ПетроЧеКа служит?
— Да, под фамилией Орлинский… Откуда знаешь?
— Перехватили несколько сообщений из Киева к Корнилову. Он на генералов работает, составляет картотеку вашей агентуры, с фотографиями. Найдите ее.
Театральный звонок обозначил конец перерыва, Дзержинский встал, тряхнул мне руку и быстрыми шагами удалился, а я остался сидеть.
ВЦИК объявил о достигнутом компромиссе: комбеды упразднить, но продотряды, в которые включат левых эсеров, оставить. Совнарком получает вотум доверия, Брестский мир сохраняется, но работа ЧеКа ставится под контроль Наркомата юстиции.
Вилами, конечно, по воде, но хоть так.
Незаконный переход границы
Июль 1918, Москва
Табор наш разросся до десяти человек — нашлись все-таки несколько анархистов, рискнувших променять относительно спокойную и не сильно еще голодную Москву на относительно сытое и не сильно спокойное Приазовье. То ли из природного авантоюризма, то ли из любопытства, то ли все-таки по идейным соображениям.
Лучшим приобретением стал Гриша Максимов — агроном по образованию, прапорщик военного времени, постоянный автор газеты «Голос труда» и, к тому же, анархо-синдикалист — целый кладезь достоинств!
Остальные же предпочли впустую прозябать в Москве, шатаясь между клубами. Бурцев, хоть и относился к анархистам куда лучше большевиков, так и сказал:
— Ваши товарищи путаются в городе без всякого смысла, а если берутся за какое-либо дело, то чаще всего, чтобы не пухнуть с голоду.
— Продают душу за паек?
— Вроде того. Некоторые, правда, от стыда перед другими социалистами.
Я только зубом цыкнул:
— Какое там! Мне десятка три человек перечислили, кто пошел к большевикам работать, да к ним и вписался.
— Есть и такие. И даже среди наших, — согласился Бурцев.
Процесс вполне понятный и естественный: чья власть, того и вера. Большевики в Москве и прочих больших городах подминали все под себя, а основная масса шла за теми, за кем сила. Так было всегда, так будет и впредь. Значит, надо становиться сильными.
Выехали тремя группами: Лютый первым с тремя новичками, следом я с Розгой и Максимом, замыкающим Гашек с двумя — ну, чтобы в каждой было по одному гуляй-польцу. За Сидора я уверен, а за Ярика тем более — вывернется где угодно, даже при том, что надежные документы выправили только нам троим. Новичкам слепили абы что умельцы из анархистов, а вот братьям Малахановым придется обойтись своими.
В поезде я натаскивал обоих: дескать, рабочие московского завода «Дукс», с голодухи перебираются в Александровск, на завод ДюКо. Так себе легенда, особенно если на руки Пашки глянуть и сравнить с Максимом — мягкие, белые, без мозолей. Барские, прямо говоря, руки. Поначалу мелькнула мыслишка представить Розгу беглым офицером, но какой из уркагана офицер? Повадка выдает сразу.
— Не дрейфь, корынец, заправим немцам арапа! — отмахивался Розга, словно мотался через пограничные пикеты по десять раз на дню.
А я все больше стремался — с этой привычкой жить одним днем мы еще наплачемся. В очередной раз заставил повторить легенду, в очередной раз нарвался на легкомысленное отношение, плюнул и полез на верхнюю полку. Еще раз вытащил и просмотрел свои документы — Константин Иванович Андреев, уроженец Больше-Токмакской волости Мелитопольского уезда Таврической губернии, учитель, прапорщик военного времени. Все как надо: реквизиты, фактура, шрифты, конфигурация, печать, на мой непосвященный взгляд — хрен отличишь, но черт его знает, какие там у немцев проверяльщики, и повинтят меня при первом взгляде на документы, поскольку запятая не там стоит и скрепочка неправильная — случались такие истории, правда, лет на двадцать позже.
Бог весть, что там за технари у Дзержинского. Вон, того же Орлова без проверки взял в ПетроЧеКа да еще порадовался, что такой опытный специалист сам пришел работать. Оставалось надеяться, что в технический отдел Феликс не по рекомендациям партийным набирал, а по умениям.
Хотя Феликсу в голову всякое могло взбрести, при его-то лихорадочном блеске немигающих глаз и недосыпе. Остальные виденные мной «вожди» — Свердлов, Ленин, Спиридонова — тоже не лучше, у каждого можно заподозрить нервную болезнь.
Ба! А может, фанатизм и есть психическое расстройство, а они все — недообследованные пациенты? Человек упарывается в некую идеологему (мировую революцию, плоскую Землю, арийскую физику, богоизбранность, нужное подчеркнуть) и с порога отметает любые попытки донести иную точку зрения. Верую, ибо абсурдно — и все тут, никакого критического восприятия. А ментальное здоровье, насколько я помню, подразумевает наличие самокритики. Ну, до определенных пределов, когда она превращается в самоедство и уверенно скатывается в другую крайность.
И чем выше фанатик на общественной лестнице, тем страшнее. Вон, Гашек поминал, как их полковник сбрендил и разослал из Брно во все города и веси секретные телеграммы с приказом «Быстро сварить обед и наступать на Сокаль». У австро-венгерской военной машины хватило ума сообразить, что дело нечисто, но реагировала она в своем придурковатом стиле: нешифрованные телеграммы во внимание не принимать, но адресатам вручать, так как инструкций о невручении не поступало. Но ведь любая бюрократическая машина (а большевики создают именно такую) действует аналогично! Волосы дыбом, если представить такого полковника на вершине иерархии…
Как ни терзался подобными мыслями, но перестук колес убаюкал, и я заснул, не обращая внимания на махорочный дым и портяночные ароматы, частые остановки и рывки с места, бухтение и ругань попутчиков.
Июль 1918, Курск
В Курском Губсовете мы предъявили бумаги от Свердлова и получили на троих комнатку в бывшей гостинице «Петербургская». Жилье приличное, но не самое понтовое — советское и большевицкое губернское начальство оккупировали гостиницу Полторацкого, от которой нас отделяли Красная площадь и линия трамвая. Меня некоторое время преследовало дежа-вю, особенно при взгляде на характерный купол Знаменского собора, но через каких-то три-четыре часа я сообразил, что Красную площадь после революции и, особенно, после Великой Отечественной войны полностью перестроили. И что в гостинице «Центральная», вставшей как раз на место гостиницы Полторацкого, я раза три или четыре проводил встречи профсоюзного актива.
Здесь и сейчас, на своеобразной перевалке перед заброской на Украину, тоже собрался актив большевиков, левых эсеров и анархистов. На эсеров посматривали с подозрением — только что подавили восстания в Ярославле, Рыбинске
