Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев
— Так и делается, — подтвердил Колегаев.
— В общем, мы с вами очевидным образом союзники, Мария Александровна, мы против партийной монополии, за Советы, против разгула ЧеКи, за вытеснение немцев и так далее.
— А знаете, — холодно блеснула стеклышками пенсне Спиридонова, — вы не революционер…
— Есть такое. Я бы предпочел эволюционный путь, там жертв меньше.
— Крови боитесь?
— Я на каторгу за убийство стражников попал, Мария Александровна, а совсем недавно вот этими руками людей шашкой рубил. Не в крови дело. Вы же знаете, что у марксистов краеугольный камень — масса, а у нас, анархистов, — личность. И потому нам не нравится, когда убивают людей, ведь каждый убитый это кусочек человечества, которое мы и стремимся освободить.
В коридоре загрохотали сапоги, после короткого шума и гама в приемной Корабельников впустил растрепанного и взмокшего Трутовского, лицо его покрывали белые и красные пятна, как будто организм пытался справиться с двумя задачами одновременно — побелеть от ужаса и раскраснеться от бега.
Тяжело дыша, он выплевывал слова в паузах между вдохами:
— Так… и есть. Замки… сняты. Броне… вик… один… разобран.
Колегаев звякнул пробкой и налил из графина стакан воды. Трутовский залпом выпил половину, слегка отдышался и продолжил:
— Орудие… исправно одно. Броневик на ходу… один. Но разоружен.
По мере доклада лицо Спиридоновой вытягивалось все больше и больше, под конец она уже точно походила на воблу.
— Надо срочно собрать ЦК, — голос у нее засипел, прорезалась хрипотца. — И вызвать на него Александровича и Закса.
Интересно, членов коллегии ВЧК от партии левых эсеров она не назвала «товарищами» намеренно или от волнения?
— Ну что же, — я встал, — пойду, пожалуй, без нас война не закончится.
При этом я чувствовал себя дезертиром: поезда под откос пускать куда легче, чем удержать большевиков от монополии. Хотя бы до ноября, там другая картинка сложится.
— Да, — обернулся я уже у двери, — если вы будете посылать людей на Украину, на Екатеринославщине их примут, как родных. Приезжайте, поможем.
Вышел на дрожащих ногах — ну ее нафиг, всю эту политику с риском для жизни!
Молчавший всю дорогу Лютый поддерживал меня, чтоб не грохнулся, и только на лестнице выдохнул:
— Ничого ж! Саму Спирыдонову побачыв!
Гашек, Розга и Максим сидели на невысоком парапете стенки Морозовского сада и устало наблюдали за суматохой, заметно усилившейся за последний час.
— О! — обрадовался Ярослав. — Никда не думал, же чеканье може быть так тяжко, особенно без склянки пива.
Розга панибратски двинул его локтем в бок:
— Прекрати!
— Он нам все уши пивом и сосисками прожужжал, — пожаловался Максим.
От меня даром что пар не шел, и мысль выпить прохладного пива была как нельзя кстати:
— Придется вас напоить и накормить — в честь удачного окончания разговора!
На следующий день, вычищенный и вымытый, оставив Гашека, Лютого, Розгу и Максима отсыпаться в «Национале», я отправился в Большой театр. Вокруг знаменитого здания торчали патрули латышей, шевелил стволами броневик, все стены украшали разнообразные лозунги.
Сразу же после отчетов ВЦИК и Совнаркома на съезде началась свара: левые эсеры обвиняли большевиков в измене делу революции, а большевики, в свою очередь, проклинали эсеров за попытки спровоцировать конфликт с Германией.
Спиридонова вышла с пакетом предложений: отмена комбедов и продотрядов, ограничение или роспуск ЧеКа, денонсация Брестского мира.
Ох, и грызня началась! Еще немного — и вцепились бы друг другу в глотки. Ораторы, которых мы превосходно видели из боковой ложи (с мандатом от Свердлова нас усадили на козырные ВЦИКовские места), брызгали слюной, пучили глаза, махали руками и все, как один, хлестали воду из графина — только успевали подносить.
Ближе к обеду Свердлов предложил сделать перерыв, а членам ВЦИК собраться для совещания.
Сидевшие в нашей ложе повставали с мест и двинулись на выход — где-то в театре работала столовая для делегатов, но меня последние дни так выжали, что я предпочел посидеть в относительной тишине. Когда тихо открылась дверь, а потом немного в стороне скрипнуло бархатное кресло, я даже не повернул голову. Человек шуршал бумагой и скрипел карандашом, потом затих, подался вперед, разглядывая меня, и после короткой паузы сказал:
— А я тебя помню, по Бутырке. Ты еще на охрану все время бросался.
Пришлось повернуться и мысленно возопить «За что мне это все?»
Острая бородка, худое лицо — образ вполне канонический, не считая гимнастерки вместо шинели.
— Здравствуй, Феликс.
— Здравствуй, Нестор. Как ты сюда попал? Ты же анархист и не делегат?
— Да вот так, пришел в Кремль за ордером, зашел к Свердлову, рассказал о наших делах в Приазовье, слово за слово, и вот я тут.
— Из чего следует вывод, что те документы, которые готовят наши техники, делаются для тебя.
— Вывод верный, но далеко не самый важный.
— Какой же самый важный?
— Практически любой человек с улицы может зайти в Кремль и оказаться тет-а-тет хоть с председателем ВЦИК, хоть с председателем Совнаркома.
— Мы не должны отрываться от народа, Нестор.
— А если это не народ? — я выудил из внутреннего кармана браунинг и показал Феликсу. — Ты понимаешь, что будь вместо меня другой человек, сегодня тут говорили бы траурные речи? Володарского вам мало?
Он смотрел на меня глубоко посаженными, никогда не моргающими глазами, его веки словно парализовало. Черт возьми, а что если слухи о его пристрастии к кокаину не слухи, а правда? Да не может быть, тогда вся верхушка ненормальные!
Молчание затягивалось, я решил добавить:
— Организуй нормальную охрану хотя бы первым лицам. Два-три человека, а не один водитель. Нормальный пропускной режим. Проверка на входе. Или ты думаешь, что контрреволюционеры глупее меня и не догадаются пробраться в Кремль? Еще как догадаются и откроют на вас настоящую охоту.
— Мы ответим решительным подавлением эксплуататорских классов!
— Вот-вот, вас будут убивать по одному, а вы — лупить по площадям. Где будут твои мечты о законности и гуманности, когда начнут расстреливать за одну гимназическую фуражку?
Тут я, конечно, поторопился — по семейной легенде старшего брата моей бабки, гимназиста, расстреляли, приняв за юнкера, в девятнадцатом году.
— А там рукой подать до массового террора, озверения и
