Распутин наш. 1917 - Сергей Александрович Васильев

Распутин нарисовал три пересекающихся круга. В первом размашисто вывел слово “хлеб”. Задумавшись, перечеркнул написанное, исправив на “голод”.

– Вот это, – ткнул он в слово со зловещим для России значением, – главный таран и основное топливо предстоящих беспорядков. Установленная Особым совещанием по продовольствию в 1915 году суточная норма подвоза и потребления Петрограда составляла 120 вагонов зерна, муки и 50 вагонов фуражных хлебов, исходя из загрузки одного вагона одной тысячей пудов. Однако зимой 1916 года в город поставлялось всего 74 вагона продовольственных хлебов и 32 вагона фуража, что привело к появлению хвостов. В декабре 1917 года поставки сократились до 48 вагонов. А сейчас, в январе 1917 года, – Распутин нарисовал и обвел цифру 20, – суточная норма потребления Петрограда обеспечивается всего на одну шестую.[33] Ситуация премерзкая. В феврале Петроград гарантированно останется без хлеба, его не успеют довезти, перемолоть, испечь, даже если найти ресурсы и начать исправлять ситуацию немедленно.

– Господи! Это же катастрофа… Голодные бунты, – прошептал побелевшими губами Непенин, – Алексей Ефимович, вы что-нибудь знали об этом?

– На совещании генерал-квартирмейстеров не раз поднимался вопрос о неудовлетворительном ходе хлебозаготовок, – нахмурился Вандам, – но что греха таить, такие конкретные, убийственные цифры я не припомню. Может быть, потому что продовольственная проблема не сегодня родилась. Она вороном вьётся над всеми крупными городами – против довоенных времен цены на продукты взлетели в два-три раза, невзирая на частные меры отдельных губернаторов запретить вывоз хлеба из губерний, ввести твердые цены или госзакупки.

– Всё верно, всё правильно, – вздохнул Распутин, – проблема давняя, глаз замылился. Россию варят на медленном огне, как ту лягушку из притчи. А потом, через газеты, выдают на широкую публику убойную статистику. Вот извольте, “Московский листок” от 3 января 1917 года:

“Небезынтересно будет привести маленькую сравнительную таблицу цен на наиболее необходимые предметы в 1915 году и в начале 1917 года. Грибы с 1 р. 60 к. за фунт вздорожали до 5 р. 20 к., масло подсолнечное с 5 р. до 10 р., сахар с 15 к. до 28 к., масло русское топленое с 60 к. до 3 р. 40 к., масло сливочное с 70 к. до 3 р. 40 к., молоко с 9 к. за бутылку до 30 к., говядина русская с 27 к. до 75 к., колбаса с 22 к. до 1 р. 20 к. и т. д. все в том же чудовищном проценте. Где предел этому безудержному вздорожанию? К сожалению, мы не видим предела”.

Так вот, если вы поднимете другие газеты за первую неделю января, обнаружите аналогичные статьи практически во всех столичных изданиях. Удивительная согласованность, не находите? И заметьте, ни слова лжи! Всё – чистая правда! И вопрос поставлен справедливо – “доколе?”.

Непенин выхватил из рук Распутина газету и впился глазами в текст, шевеля губами вслед прочитанному. Григорий озаглавил еще один кружок, написав крупными буквами “ПАНИКА”.

– Давайте постараемся быть объективными, – Вандам побледнел и отчаянно теребил серебряный портсигар, но выражение лица оставалось спокойным и даже каким-то отстранённым. – Осенью 1916 года с треском провалилась продовольственная разверстка, предпринятая министерством земледелия. С мест сообщали, что нет топлива для помола хлеба, отсутствуют хлебные мешки. Развал железнодорожного движения препятствует транспортировке зерна. Взроптало крестьянство. Среди селян царит убеждение, что чем больше задерживать у себя хлеб, тем больше правительство будет увеличивать твердые цены, а земским начальникам не нужно верить, ибо они лишь обманывают народ…

– Да, всё это так, – перебил генерала Распутин, – но хлеб-то есть! Вон, газеты пишут, что в Воронеже скопилось пять с половиной миллионов пудов зерна, но кто-то не позволил его вывезти: отсутствовали вагоны и уголь для паровозов. Более того, зерно невозможно было даже отправить на просушку и помол, а мельницам не хватало топлива. В итоге зерно гниёт. И это лишь в одной губернии!

– Объективные причины, – не сдавался Вандам, – транспортный кризис.

– У каждой катастрофы есть фамилия и должность, – отрезал Распутин, – у данного кризиса – Юрий Владимирович Ломоносов. И служит он товарищем министра путей сообщения. Самой удивительной находкой в Стокгольме для меня оказалось множество счетов за “пустые перевозки”, начавшиеся с октября 1916-го.

– Как это “пустые”? – удивился Вандам.

– С санкции Ломоносова огромное количество подвижного состава, практически весь свободный парк, арендуется земгором и различными коммерческими организациями, связанными с Терещенко, Гучковым, Родзянко, но реально ничего не перевозит. Порожняк идёт до Каспия и Владивостока, возвращаясь таким же обратно. В то же самое время, города и фронт задыхаются от нехватки вагонов и паровозов. Эти же вышеперечисленные люди постоянно выступают с обвинениями властей в бездействии, прекрасно осознавая, что первой акцией должен стать немедленный арест и возможно даже расстрел их самих. Паника – неотъемлемая часть организации беспорядков, и думская оппозиция, рука об руку с земгором, раздувает её, как может. Естественно, не бесплатно.

– Похоже на правду, – Вандам, наконец, закурил, окутался синим дымом, как паровоз на полустанке, закашлялся и сквозь кашель вдохнул. – В начале января Охранное отделение нервно констатировало, что настроения в столице тревожные. Не спрашивайте – как, но в середине месяца[34] мне удалось почитать доклад, в котором доподлинно сообщалось, что рост дороговизны и неудачи правительственных мероприятий по борьбе с исчезновением продуктов вызвали перед Рождеством резкую волну недовольства. Население на улицах, в трамваях, в театрах, магазинах в недопустимом, резком тоне открыто ругает все правительственные мероприятия. Недовольство принимает массовый характер, но руководство страны бездействует.

– Мой старый друг, саратовский губернатор Сергей Дмитриевич Тверской, в частном письме высказывает те же тревоги, – поделился Непенин, закуривая вслед за Вандамом. – “Что делается? – писал он. – Точно после 1905 года не прошло 11 лет. Те же персонажи, те же слова, с одной стороны, и тот же паралич власти. На местах опять земцы-дворяне ударились в политику. Опять звонкие резолюции о ненавистном правительстве и т. д. Ну, а дальше что? Дальше опять скажет слово мужичок или, вернее, сделает дело мужичок. Настроение прескверное.”[35]. Нервозность общества повышенная, огромное его большинство настроено против правительства, чего никто и не скрывает. Осуждают новый, принятый курс, говорят, что это поворот назад, но, что было возможно раньше, теперь неприемлемо.[36]

– И всё-таки, – продолжил Вандам с таким же, будто из мрамора выточенным лицом. Лишь кончики пальцев, держащие папиросу, слегка дрожали. –