Приказ Шарпа - Бернард Корнуэлл

среди холмов, серебристый отблеск. Река Тахо, подумал он, что несет свои воды на запад, к морю.

— Нам туда, — тихо сказал он Харперу, указывая на далекую реку.

— Еще день пути, значит, — отозвался ирландец.

— Гораздо меньше. — Шарп двинулся вперед, миновал место, откуда наблюдал вместе с Хэгменом, и осторожно вскарабкался на склон гребня, где их поджидали партизаны. Он замер между двумя огромными серыми валунами, откуда мог выглянуть из-за гребня и увидеть геррильерос, по-прежнему растянувшихся цепью вдоль кряжа. Ближайший был шагах в двадцати — молодой парень с длинными черными волосами, в тускло-красной куртке. В руках он держал британский мушкет, курок которого был уже взведен.

Шарп отпрянул и дождался, пока подтянутся его люди. Затем, демонстративно, взвел курок своей винтовки. Два щелчка показались ему неестественно громкими. За ними последовали такие же звуки, это его люди взводили курки, но со стороны геррильерос, которые по-прежнему ждали, тревожно вглядываясь в южном направлении, не донеслось ни звука.

— Разбуди-ка их, Пэт, — сказал Шарп.

Харпер сменил винтовку на семистволку, упер ее в бедро, взвел курок и нажал на спуск. Грохнуло, словно из небольшой пушки, и оружие изрыгнуло облако густого порохового дыма, а семь пуль огненной чертой прошили небо.

— Вперед, парни, — скомандовал Шарп и повел своих людей на вершину гребня, где они выстроились в линию, вскинув винтовки к плечу. Геррильерос, напуганные грохотом, в панике пятились от гребня и теперь обернулись к стрелкам.

— Somos Ingleses[5]! — проревел Шарп. — Ingleses!

— E Irlandés[6], вы, сонные ублюдки! — крикнул Харпер.

— Винтовки опустить, парни, на предохранитель, — приказал Шарп, а затем снова крикнул: — Somos Ingleses! Somos amigos[7]!

Один из них в панике выстрелил из мушкета, но он был больше чем в ста шагах, и пуля ушла высоко.

— Amigos! — проревел Шарп. — Ingleses!

Кто-то крикнул с гребня, и геррильерос опустили мушкеты, хотя некоторые все еще с подозрением косились на людей в зеленых мундирах, внезапно появившихся у них на фланге. Человек, крикнувший им, чтобы они успокоились, продолжал что-то выкрикивать, призывая не стрелять, а затем в сопровождении четырех спутников направился к Шарпу.

— Должно быть, это и есть тот самый герой, — с усмешкой сказал Харпер.

Человек представлял собой необычайное зрелище. Безукоризненно одетый, в ярко-желтом мундире, перехваченном двумя белыми перевязями. На нем были ботфорты, у бедра висела сабля в ножнах, а навершие ее рукояти, похожее на кусок золота, было отлито в виде львиной головы. Талию охватывал алый кушак с золотой каймой, а на черной треуголке красовался высокий белый плюмаж, покачивавшийся при ходьбе.

— Драгунский мундир, — сказал Харпер.

— По мне, так вылитый клоун, — хмыкнул Шарп.

На желтом мундире были алые отвороты, и он был щедро расшит серебряным галуном. На шее на синей ленте висела золотая звезда, а широкие перевязи из белого шелка были украшены алыми кистями. Его кавалерийские бриджи с алыми лампасами были заправлены в высокие черные ботфорты, начищенные до блеска и снабженные золотыми шпорами, которые то и дело цеплялись за жесткую траву. Это был высокий мужчина, не молодой, но и не старый. Шарп прикинул, что Эль Эроэ, если это и впрямь он, должно быть, лет сорок.

— Красавчик, черт побери, — хмыкнул Харпер.

И это было правдой. Эль Эроэ был ростом с Шарпа, хорошо сложен, с уверенным лицом, ярко-голубыми глазами и твердой линией подбородка. Он остановился в пяти шагах от Шарпа.

— Quién eres[8]? — резко потребовал он.

— Майор Шарп, 95-й стрелковый, — ответил Шарп. — А вы?

— Yo soy El Héroe, — величественно объявил Эль Эроэ. — Hablas español?[9]

— Ни слова, — солгал Шарп.

— Твое счастье, — медленно произнес Эль Эроэ. — Я знаю английский. Ты привез мне винтовки?

— Я привел вам стрелков.

— Я требовал винтовки!

— И вы их получили, — сказал Шарп, — вместе с людьми, обученными ими пользоваться.

— Ты майор?

— Так точно.

— А я генерал. Ты подчиняешься мне.

— Обычно так и бывает, — сказал Шарп.

— Ты отдашь мне винтовки, майор.

— Нет, — сказал Шарп.

Эль Эроэ рассмеялся, и смех его казался неподдельным.

— Ты нарушаешь первый же приказ, майор, ты мне нравишься! Ты и деньги привез?

— Золото, — сказал Шарп.

— Давай его сейчас, — потребовал Эль Эроэ.

— Когда я буду готов, — сказал Шарп. Эль Эроэ инстинктивно не понравился ему. Отчасти эта неприязнь, он знал, была сержантским недоверием к офицерам. Шарп давно пришел к выводу, что армия держится на сержантах, людях, знающих свое дело, но которыми командуют юнцы, меньше смыслящие в солдатской службе, но ожидающие беспрекословного подчинения. Шарп и сам был когда-то сержантом. — Вы получите золото, — сказал он Эль Эроэ, — когда покажете, что от меня требуется.

— Я хочу, чтобы ты убивал французов! — Эль Эроэ запнулся, пораженный высокой, долговязой фигурой лейтенанта Лава. — А ты кто такой?

— Лейтенант Лав, сэр, Королевская артиллерия.

— Ты привез пушки?

— Нет, сэр.

— Тогда зачем ты пришел? — Эль Эроэ отмахнулся от Лава и снова посмотрел на Шарпа. — Мы идем убивать французов, майор. У тебя есть лошади?

— Мы пехота, — язвительно бросил Шарп, — у нас есть башмаки.

— Тогда за мной!

Шарп пошел за ним.

Все началось десятью днями ранее в Бадахосе, испанском пограничном городе, захваченном британцами. Шарпу до сих пор снились кошмары о том штурме. Ров с дымящимися мертвецами, ночные пожары и крики умирающих. Южно-Эссекский полк, батальон красномундирников, к которому были приписаны стрелки Шарпа, получил приказ оставаться в Бадахосе. И именно там Шарпу доставили распоряжение явиться к генерал-майору сэру Роуленду Хиллу.

Его звали «Папаша» Хилл. Прозвище, рожденное солдатской любовью к этому человеку. Шарп встречался с Хиллом однажды и был удивлен, что Папаша Хилл был молод, во всяком случае не старше самого Шарпа, который считал, что ему тридцать пять. Точно он не знал, ибо был рожден давно умершей лондонской шлюхой и вырос в работном доме, где дней рождения не знали и не праздновали. Говорили, что возраст лошади можно определить по зубам, а Шарп считал, что его собственные зубы еще молоды, так что тридцать пять казалось вполне подходящим возрастом.

Генерал Хилл расположился в доме с видом на небольшую