Чекистами не рождаются - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

позвали на обед. При виде очаровательной девушки, даже сам хозяин – подстриженный неизменным бобриком Горький – постарался придать себе более молодцеватый вид, безуспешно пытаясь подкрутить свои опущенные книзу и пожелтевшие от беспрерывного курения усы.

– Ну что, барышня, помнят ещё в России вашего покорного слугу? – заинтересованно спросил он у Насти.

– Помнят, Алексей Максимович. Как не помнить! Как бы не пыжились доказать обратное Маяковский и прочие футуристы. А они сейчас в большой силе. Многие журналы и газеты в свои трибуны превратили.

– А если мы с ними по-волжски, а? – подняв над столом костистый кулак, нахмурил кустистые брови Горький.

– Можно и так, конечно! – засмеялась Настя. – Но, думаю, не стоит. Вы и так их своим авторитетом можете побить. Но для этого нужно личное присутствие. А то, чего доброго, вас и забывать станут, пока вы на чужбине обретаетесь.

– Так-так, – побарабанил пальцами писатель. – Ну-с, а вы, молодой человек, тоже так думаете?

– А с чем здесь спорить? – ответил вопросом на вопрос Лев. – Настя, по-моему, абсолютно права. Пока человек на виду, он в то же время – и на слуху. Да и, с другой стороны, будь вы в Союзе, разве осмелились бы все эти чужаки и прочие футуристы говорить о неактуальности творчества Горького? Ведь так и сдачу недолго схлопотать. Волжскую!

– Точно подмечено, молодой человек! Совершенно точно! – с характерным выделением буквы «О» подытожил классик.

29

В конце лета 1925 года судьба свела Льва и с Сергеем Есениным. Особых восторгов у него это не вызвало. При всей своей гениальности в поэзии, в быту Есенин был далеко не ангелом. Пил, дебоширил, дрался. Женщинам и то от него доставалось. Вот этого Лев решительно не мог принять. К тому же он был категорическим противником высказывания, что, мол, гению дозволено больше, чем обыкновенному человеку. Ну, уж нет, дорогие! Раз вы живёте в человеческом обществе, то будьте добры соблюдать его законы. А не хотите – так переселяйтесь в свою особую башню из слоновой кости и творите там, чего душе угодно. Правда, при этом не ждите, что общество будет ещё и вас содержать.

Есенин тоже неоднократно «возносился над толпой». Один из наиболее известных (и печальных) дебошей с его участием произошёл в ночь с 20 на 21 ноября 1923 года в столовой на Мясницкой, где он кутил в компании с поэтами Сергеем Клычковым, Петром Орешиным и уже упомянутым идеологом «Ордена русских фашистов» Алексеем Ганиным. В отправленном затем на имя Троцкого письме сам Есенин описывал произошедшее следующим образом: «Я заметил нахально подсевшего к нам типа, выставившего свое ухо, и бросил фразу: “Дай ему в ухо пивом”. Тип обиделся и назвал меня мужицким хамом, а я обозвал его жидовской мордой».

Но на этом страсти отнюдь не улеглись. «Пострадавший», которым оказался некий Марк Роткин, вызвал милицию, что сразу же было прокомментировано очередной язвительной фразой поэта: «один жид четырёх русских ведёт». Скандал разразился нешуточный. В центральной прессе немедленно появились погромные статьи с требованиями сурового осуждения «антисемитского буйства группы поэтов». В Литературном институте, Союзе писателей и Доме печати состоялись товарищеские суды над всей четвёркой. Время этому благоприятствовало. В середине двадцатых годов прошлого века основной идеологией Советского Союза продолжал оставаться интернационализм, а слово патриот считалось едва ли не ругательным. Как зловеще подытожил в «Правде» тогдашний пристяжной кремлёвский журналист Михаил Кольцов:

«Надо наглухо забить гвоздями дверь из пивной в литературу. Что может дать пивная в наши дни и в прошлые времена – уже всем ясно. В Мюнхенской пивной провозглашено правительство Кара и Людендорфа; в московской пивной основано национальное литературное объединение “Россияне”».

Вот от всех этих треволнений Есенин и уехал на Кавказ, где, с незначительным перерывом, и провёл почти год. Однако и там поэту не сиделось спокойно. В Баку он умудрился поссориться с небезызвестным Яковом Блюмкиным, в ту пору – политическим представителем ОГПУ и членом коллегии Закавказского ЧК. К тому же действовавшим под оперативным псевдонимом Исаков. Якобы Блюмкин приревновал Есенина к очередной своей пассии и даже грозил тому револьвером.

Зная неустойчивую психику своего резидента, ОГПУ периодически посылало на Кавказ сотрудников для пригляда за ним и поэтом. Мало ли что. Ещё до смертоубийства, чего доброго, у них дойдёт. А «конторе» лишний скандал ну совершенно ни к чему. В августе 1925 года в Баку выпало ехать и вернувшемуся из Италии Льву. Пользуясь счастливым стечением обстоятельств, он уговорил начальство взять с собой и всё ещё находившуюся в отпуске Настю. Вот она как раз была ярой почитательницей Есенина, с восторгом читала публиковавшиеся в местной прессе стихотворения, позднее составившие цикл «Персидские мотивы». Увы, но крушение идеала произошло достаточно быстро.

В конце месяца поэт засобирался в Москву. Компанию ему составила новая жена Софья Толстая. Поскольку обязанности по наблюдению за объектом никто с Льва не снимал, то он, вместе с Настей, взял билеты на тот же поезд. Очередное ЧП не заставило себя ждать. 6 сентября 1925 года, на перегоне у Серпухова, крепко поддавший Есенин направился в вагон-ресторан, очевидно, с целью «догнаться». Работник поездной бригады, видя, в каком состоянии находится пассажир, категорически отказался пускать его внутрь. Это вызвало бурю негодования со стороны нетрезвого поэта. Он принялся ругаться, хватать проводника за грудки.

Видя, что ситуация стремительно выходит из-под контроля, Есенина попытался приструнить ехавший в этом же поезде дипломатический курьер Альфред Рога. Ему тоже досталось на орехи. Словесно, разумеется. Как незамысловато свидетельствовал потом сам Есенин: «Сей гражданин пустил по моему адресу ряд колкостей и сделал мне замечание».

Поскольку усмирить поэта ни работнику вагона-ресторана, ни дипкурьеру не удалось, то нотации ему принялся читать уже начальник отдела благоустройства Москвы Юрий Левит. Последний, надо сказать, тоже повёл себя не очень красиво. Когда так и не добившийся своего Есенин вернулся в купе, то Левит побежал за ним следом и вломился внутрь, якобы намереваясь освидетельствовать состояние поэта. Причём он не постеснялся даже находившейся там же Софьи Толстой. Эта выходка ещё больше разъярила Есенина, и настырный врач узнал много о себе интересного. Особенно с учётом своей национальности.

Во время всей этой непотребной сцены Лев с Настей как раз обедали в вагоне-ресторане. Что случилось, они даже поначалу не поняли, так как основной конфликт разгорелся всё-таки в тамбуре. До посетителей ресторана сквозь закрытые двери доносились лишь отдельные пьяные выкрики. Лев хотел было вмешаться, но потом, видя, что никакой драки не намечается, решил остаться на месте. Сами разберутся, подумал он. Настя