Мирошников. Дело о рябине из Малиновки - Идалия Вагнер

или бытовые зарисовки и поражали мастерством. Казалось, что писал эти картины маститый художник. На это замечание Мирошникова Иван ответил добродушным смехом:

– Помилуйте, Константин Павлович! Какие маститые художники! Откуда деньги на дорогие картины у бедного горожанина, живущего на Атамановке!

Садырин не выдержал и довольно громко фыркнул, глядя на сытого, довольного жителя этой самой Атамановки, а Сыч продолжил:

– Не поверите! Но это все работы двух нищих молодых художников. Я их здесь в одной из ночлежек нашел. Спились совсем мастера, на холсты и краски совсем денег не было. Ну, они где клочок бумаги найдут, так принимаются просто карандашом или мелом малевать. Я увидел, мне понравилось. Поселил их в комнатке, одел-обул, всякой утвари для художеств прикупил. Они сначала обрадовались, за работу взялись, а потом опять по дружкам пошли пить-гулять. Мои ребята много раз пьяные шалманы разгоняли из их комнаты.

Я ногой на них притопну – пишут, да такую красоту пишут, что душа радуется. Вы посмотрите, каждая былиночка-травиночка как живая прописана, лица какие у людей выразительные! А эти мерзавцы притащат картину новую, денежку получат и идут гулеванить! Только отвернусь – они опять в какой-то дыре заработанные денежки пропивают. Уж не знаю, что с ними делать, хоть стражу приставляй. Даже выставку обещал устроить – никак не могут остепениться.

Да кого тут только нет в этих трущобах! Поэт есть, такие стишки сочиняет, куда там Жуковскому или Тютчеву! Тоже пьет, злодей этакий! Как очухается после пьянства беспробудного, так у кого-нибудь рубаху выпросит, да тащится на базар. Там его все знают. Даст какая-нибудь барыня копеечку, а он сразу стих сочиняет с ее именем! Бабы довольны, ходят потом, да хвастаются, что их любезные дружки такие вирши преподносят. Кавалеры тоже хитрые бывают, купят у стихотворца голоштанного стишки душещипательные, да еще попросят переписать их на красивой бумаге, а потом своим барышням дарят, как будто в любовном томлении сами сочинили.

А есть Степка и Епишка. Те – артисты. Как начнут спектакли представлять – хоть стой, хоть падай. Иной раз из классики что-то показывают, например Шекспира. Один за Ромео слова говорит, а второй за Джульетту. Заслушаешься этих стервецов!

Степка как затянет:

Как два смиренных пилигрима, губы

Лобзаньем смогут след греха смести.

А Епишка тонким голосом:

Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно

К своей руке: лишь благочестье в ней.

Никаких театров с ними не надо. Но это только если им похмелиться дали. А если никто не угостит, то к ним лучше не подходить. Лаются аки безбожники нечестивые, богохульствуют, да в драку лезут.

Тогда если рядом окажется отлученный регент церковный Макарка, то они начинают друг на друга ругаться всяко бранными словами, да хулу возводить друг на друга. А потом Макар, если не свалится под стол, петь начинает. Ну и роскошный голосище, скажу я вам, бог человеку дал. Думал, на добро дает, на то, чтобы души прихожан брал свои пением и возносил к небесам. Ан, нет. Только срамословие и похабство из глотки луженой.

Всякие людишки есть в трущобах наших. Ох, всякие. Сюда легко попасть, да нелегко выбраться. Затягивает болотце слабых да неумных. Редко когда в лучшую жизнь уходят, чаще скатываются все ниже и ниже, пока на куче отбросов не окочурятся, да вон его кум, – Иван кивнул на Садырина, – не запишет в своих талмудах, дескать, помер раб божий. А то и вообще никто не узнает, в какой канаве прикопали беднягу. Эх, жизнь!

А какие танцоры есть в наших пенатах! Самый нищий мужик голоштанный, как разойдется, бывало! Да как пойдет вприсядку! Пыль до потолка! Пятками землю норовит пробить, а уж если хороший музыкант попадется, гармонист или балалаечник, так они такой концерт устроят! Куда там вашим театрам да балетам!

Уже в гостиной, разглядывая убранство уютного помещения, Мирошников спросил:

– А как вы не боитесь жить в таком месте? Здесь вполне можно быть ограбленным. Вот супруга у вас на сносях, как за нее не опасаетесь? Куда ей ходить гулять? Окружающая обстановка не очень приятна глазу женщины в таком положении.

Хозяин добродушно рассмеялся:

– Все у меня хорошо, Константин Павлович. Охрана да запоры такие, что ничего не страшно. Я сегодня вас ждал, поэтому вы легко прошли сюда. В другой день сюда мышь не проберется. Волкодавчики у меня отборные, чужого не пропустят. Молодцы дюжие день-деньской патрулируют вокруг. Супруга под охраной в город выбирается. От неприглядных видов за окном мой сад защищает. С ранней весны до поздней осени там такая красота – чистый парадиз!

– Но вы же явно можете позволить себе жить в более приятном месте.

– Не могу, – неожиданно отозвался Сыч, – здесь я себя чувствую более защищенным. В огромном мире за чертой Атамановки у меня много врагов. И там же существует ваше ведомство, которое редко что забывает.

Хозяин вдруг как будто спохватился и принялся деятельно рассаживать гостей за сервированный стол. Константин обратил внимание, что стол накрыт по всем правилам, как в очень хорошем ресторане. Стоило сесть на свои места, как двери отворились и появились официанты.

Угощали в доме «бедного жителя Атамановки» отменно. Дымилась стерляжья уха с островками жира, между которых подобием айсбергов выглядывали аппетитные куски рыбы. Важно возлежала индюшка, вскормленная грецкими орехами. Ее полагалось нарезать прямо на столе и подавать вместе с аппетитной кашей, плавающей в масле. Всюду были расставлены блюда с холодными закусками: нарезанной тонкими ломтями молочной телятиной с кавказскими специями, копченой рыбой, сочащейся жиром, салатами из свежих овощей.

Официанты, неслышно передвигавшиеся за спинами обедавших, безмолвно предлагали изысканные напитки: заморские вина, ароматные черносмородиновую, вишневую или малиновую настойки из бутылей, в которых плавали листочки, казавшиеся совсем свежими.

Садырин поначалу немного смущался, потому что не ожидал оказаться за столом рядом с более высоким по статусу Мирошниковым, а также с главой городского криминала. Но хозяин был добродушен и гостеприимен, следователь – невозмутим и флегматичен, потому Харитон Иванович тоже успокоился и отдал должное угощению.

За столом долго не задержались. Очень скоро Мирошников решительно отодвинул тарелку и серьезно спросил:

– Господин Сыч, благодарим за угощение, но хотелось бы знать, зачем пригласили к себе.

Сыч забавно развел руками.

– Хотелось посидеть за столом с приятными людьми! Неужели это запрещено?

Мирошников довольно сухо возразил:

– Надеюсь, вы шутите, и скоро…

Сыч не дал ему говорить и подхватил:

– Не шучу, просто не совсем уверен в том, что мои новости будут для вас полезны, – он снова развел руками, – надеялся тогда сгладить ваше разочарование славными настоечками. Их