Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

В руководствах никогда толком не объяснялось, зачем бороться с пылью и уж тем более так часто. Страх перед туберкулезом, которым эту необходимость объясняли на рубеже веков, теперь больше нигде не упоминался. Только в 1950-е годы сатирик Элинор Гулдинг Смит прямо заявила: «Пыль – вероятно, худший враг домохозяйки, и с ней нужно бороться изо всех сил»[333]. Ну а чистота неизменно связана со светскими приличиями: «Вдруг заглянет близкий друг или родственник в белых перчатках и проведет пальцем по плинтусу за диваном – что вы тогда почувствуете?» Но еще имеет место глубокая тревога, боязнь вторжения, ведь пыль «проникает через двери, окна и вентиляцию, осыпается с матрасов, подушек и прошлогодней верхней одежды, оседает на книгах и полках». Она беспощадна. Историк Илейн Тайлер Мэй в книге о влиянии холодной войны на американские семьи писала, что стабильность пригородного дома символизировала безопасность во времена основательной геополитической угрозы [334]. Пыль же показывает, что неприкосновенность жилья – выдумка. Она подрывает его статус убежища от внешнего мира. Борьба с ней выглядит ерундой, но подсознательно нам кажется, что на кону – жизнь.

В книге 1963 года «Загадка женственности» Бетти Фридан описывала, как «миллионы женщин жили в соответствии с прекрасными образами из американского пригорода, где домохозяйки на прощание целуют мужей перед панорамным окном, отвозят целый выводок детей в школу и с улыбкой полируют безупречный кухонный пол с помощью нового электрического устройства»[335]. Женщины, пишет Фридан, отбросили собственные амбиции и интересы ради нужд семьи, а их жизни были сведены к рабству. Бетти называет это «проблемой, у которой нет названия»; болезнью души, вызванной тем, что жизнь наполнилась бессмысленными задачами, а кругозор сильно ограничился. Вспомните, к примеру, Бетти Дрейпер – идеальную блондинку-домохозяйку из драматического сериала «Безумцы», у которой немели руки от подавленной психосоматической ярости, когда ей приходилось мыть посуду и выполнять другие домашние дела. Видя, как день проходит впустую, она берет пневматический пистолет и выходит в сад стрелять в голубей – из зависти к свободе, которой ей не хватает[336].

Критики считают, что Фридан сгущала краски, рассказывая о тяжелом положении отчаявшейся домохозяйки. У женщин, про которых она не писала (небелых женщин, представительниц рабочего класса, матерей-одиночек, лесбиянок и незамужних) были свои проблемы, и многие из них – куда серьезней скуки. Тем не менее есть нечто явно символическое в этом культурном моменте, в образе идеальной белой домохозяйки из пригорода, которая сходит с ума из-за пятнышка.

* * *

Послевоенный американский пригород – лишь один из примеров «пика чистоты» в истории XX века. Другой – Франция 1920-х годов. Если уж мы хотим говорить о современности, то нельзя не вспомнить ее великого архитектора Шарля-Эдуара Жаннере-Гри, более известного как Ле Корбюзье, который стремился превратить дом в «машину для жизни».

Ле Корбюзье родился в Швейцарии в 1887 году. Он стал одним из инициаторов «интернационального стиля» современной архитектуры, который характеризуется прямолинейными и повторяющимися формами, отказом от орнамента и цвета, а также использованием бетона, стали и стекла. В проектах любых масштабов – от дизайна мебели и частных домов до генеральных планов Парижа и Чандигарха – проявлялся утопизм Ле Корбюзье. Архитектор глубоко верил в рациональное совершенствование человеческой жизни. Пыль – полная противоположность такому мировоззрению, бесформенный символ разложения и беспорядка.

В книге «На пути к архитектуре» 1923 года Ле Корбюзье утверждал: «Современная жизнь требует и ждет нового плана – как для дома, так и для города». С начала века технологии стали менять структуру повседневной жизни: в половине американских домохозяйств появились электричество, телефоны и автомобили; самолеты вели воздушные бои и пересекали Атлантический океан. Прошло целых 60 лет с тех пор, как французский поэт Шарль Бодлер ввел термин modernité (фр. «современность», «новизна») для описания мимолетного опыта столичной жизни – а дизайн, по мнению Ле Корбюзье, по-прежнему ничуть не приблизился к этой современности. Планировка улиц Лондона сформировалась в Викторианскую эпоху, а большинство парижских улиц между бульварами, проложенными бароном Османом, было еще старее.

У Ле Корбюзье вызывали отвращение воздух и беспорядок в центре Парижа, где «теснятся и громоздятся друг на друга многоквартирные дома и переплетаются узкие улочки, полные шума, пыли и запаха бензина, а вся эта грязь беспрепятственно летит в помещения»[337]. Должен быть способ спроектировать город получше, при котором архитектура точнее выражает дух эпохи, которой принадлежит, и более пригодна для жизни, считал он. Только новая архитектура способна излечить болезни (как телесные, так и социальные) промышленного города и, более того, даже предотвратить революцию. «Люди нуждаются в пространстве, свете и порядке ничуть не меньше, чем в хлебе или ночлеге», – писал Ле Корбюзье. Чистота архитектурной формы и материала породит рациональность, гармонию, красоту.

Какой должна быть форма? В «Плане Вуазен» 1925 года архитектор обрисовал образ нового Парижа с «хрустальными башнями выше любой земной вершины», чьи «стеклянные фасады сверкают на летнем солнце, мягко мерцают под серым зимним небом и волшебно поблескивают с наступлением темноты». Здания огромны, но при этом «будто бы парят в воздухе без какой-либо опоры», возвышаясь над землей на бетонных пилонах. Ле Корбюзье представлял высотную архитектуру со 180-метровыми башнями. Улицы внизу отданы автомобильному движению, за которым люди наблюдают сверху. «Когда наступает ночь, автомобили на автостраде оставляют светящиеся следы, похожие на хвосты метеоров, проносящихся по летнему небу»[338].

Планировалось, что только 5–10 % земли в новом Париже будет отведено под застройки, а все остальное – под «скоростные дороги, автостоянки и открытые пространства». Тем не менее, несмотря на такую автомобилецентричность, «воздух чист и практически нет шума». Ле Корбюзье стремился добиться гармонии человека, архитектуры и природы – своего рода физической и моральной гигиены. В этом должны были помочь свежий воздух, солнечный свет и зеленые насаждения.

Хоть Ле Корбюзье и настаивал на важности природы и свежего воздуха, это не значит, что воздух должен быть естественным. Природа непредсказуема, и это проблема. Сначала на улице слишком холодно, потом слишком жарко, затем – слишком влажно. Для здоровья это в целом не очень-то полезно. Следовательно, надо улучшить природу, взять ее под контроль и довести до совершенства. «Давайте дадим легким константу, которая обязательна для их функционирования, а именно – правильный воздух, – писал Ле Корбюзье в 1933 году. – Давайте производить правильный воздух [с помощью] фильтров, осушителей, увлажнителей, дезинфекторов. Все это – простейшие машины. Нужно направлять правильный воздух в человеческие легкие везде – дома и на работе. Вентиляторами