Золотые погоны империи - Валерий Геннадьевич Климов

– офицеры и унтер-офицеры Русского Легиона – немедленно обратились к командиру своего полка (а, в этот период, наш батальон был уже прикомандирован к 8-му Зуавскому полку Марокканской дивизии) с настоятельной просьбой разрешить нам идти в первый бой всем вместе.

Командир полка спросил об этом у начальника дивизии, и тот, после некоторых колебаний, всё же удовлетворил нашу просьбу, поняв всю деликатность нынешнего положения русских добровольцев.

Ну, а случай проявить нашу боевую сплочённость в настоящем деле представился достаточно скоро.

В конце апреля немцы предприняли массированную атаку на севере Франции. Эту атаку ждали давно, и к ней готовились, зная, что она будет исключительно мощной и опасной. Но натиск Германской армии превзошёл все ожидания.

Не выдержав его, английские войска (являющиеся одной из составных частей союзнической армии, действующей на Западном фронте) в беспорядке хлынули назад, и немцы «острым клином» врезались в «стык» между английской и французской армиями.

В результате, город Амьен оказался под разрушительными залпами немецких орудий.

В связи с этим, была немедленно поднята по тревоге наша Марокканская дивизия, которая вечером того же дня выехала на грузовиках в сторону фронта, а на рассвете следующего – сразу после длительного ночного переезда, была уже брошена в контратаку на прорвавшегося противника.

Впоследствии, в книге «Страницы славы Марокканской дивизии», об этом бое будет написано следующее: «В наиболее критический момент, когда вся наша атакующая пехота казалась прикованной, вросшей в землю, вдруг, внезапно, на равнине, появляется небольшая воинская часть, как бы восставшая из ничего! Она смело бросается вперёд между «зуавами» и «марокканскими стрелками», со штыками, устремлёнными на неприятеля, и, не обращая внимания на пули и град снарядов, наносящие им страшные потери, с офицерами во главе, прорывает первый ряд неприятельских укреплений и отбрасывает его с дороги, ведущей к Амьену. Кто же эти бесстрашные храбрецы, что-то кричащие на непонятном языке, которым – невероятная вещь – удалось пройти через пространство смерти, остановившее «зуавов» и «марокканских стрелков»?! Это – русские Марокканской дивизии! Слава им и вечная память, как павшим в этом бою, так и оставшимся в живых, которые, будучи не в состоянии удержаться на занятой позиции, посчитали своей святой обязанностью, под прикрытием ночи, вернуться и вынести трупы своих убитых товарищей, оставшихся на неприятельской позиции».

Наши потери были велики: убито тридцать четыре, ранено семьдесят шесть и пропало без вести четыре легионера.

Лёгкое осколочное ранение получил и я. Правда, в пылу боя я его, сначала, даже не почувствовал, так как от взрывов снарядов в воздух постоянно взлетали и осыпали наши атакующие ряды не только несущие смерть и увечья осколки, но и целые гроздья камней и увесистых комков земли.

Лишь в первоначально занятых нами неприятельских окопах находившиеся рядом со мной солдаты обратили моё внимание на порванный (в верхней части) и уже слегка пропитанный кровью правый рукав моего офицерского кителя.

Только после этого я ощутил сильную саднящую боль в месте ранения. К счастью, рана оказалась пустяковой: осколок срезал лишь небольшой кусочек кожи с моей руки, но не задел ни кость, ни сухожилия.

Рану мне быстро продезинфицировали и перебинтовали санитары, и я, несмотря на ноющую боль, продолжил бой.

Заслуги нашего батальона были высоко отмечены французским командованием: особо отличившийся капитан Лупанов был прямо на поле боя награждён «Орденом Почётного Легиона», а я и остальные офицеры Русского Легиона (в том числе, конечно, и все мои друзья) получили французские «Военные Кресты» высших степеней.

Большое количество «Военных Крестов», только низших степеней, было вручено, также, многим унтер-офицерам и рядовым легионерам нашего батальона.

На своё боевое знамя получил свою первую награду и сам Русский Легион. Это был «Военный Крест с серебряной звёздочкой». В приказе о присвоении нашему легиону этой высокой воинской награды говорилось: «двадцать шестого апреля, в неудержимом порыве, русский батальон пошёл в атаку с полным пренебрежением к смерти и, при общем восхищении, остался на занятых линиях, несмотря на контратаки и безостановочную бомбардировку».

После этого боя слава о храбрости Русского Легиона моментально облетела всю Францию. Пресса воспроизвела на своих страницах приказ о нашем награждении, и французы, вновь, с уважением заговорили о русских.

Первое же боевое столкновение нашего батальона смыло позор «Брест-Литовского мирного договора», и русская диаспора во Франции, наконец-то, вздохнула свободнее, освободившись от того неловкого смущения, в котором она пребывала всё время со дня подписания этого позорного для России документа.

Тяжёлые бои с участием нашего Русского Легиона шли вплоть до седьмого мая.

Вместе с нами отбивали упорные атаки немцев все подразделения нашей знаменитой дивизии. И, лишь потеряв в этих боях семьдесят четыре офицера и четыре тысячи солдат, Марокканская дивизия была, наконец-то, сменена подоспевшими свежими частями и отведена на долгожданный отдых.

Отдых был нам нужен, как воздух. Требовалось пополнение, и полковник Готуа опять пустился в разъезды.

Он вновь принялся разъезжать по «рабочим ротам» и госпиталям, разъясняя солдатам простые, но, в то же время, поистине высокие, цели Русского Легиона и агитируя их к вступлению в наш добровольческий батальон.

К сожалению, ему больше не суждено было вернуться к нам в качестве нашего военного командира.

Готуа был полковником, в то время, как командир 8-го Зуавского полка, которому мы подчинялись, имел чин подполковника. Это противоречило французским военным правилам, и, поэтому, ему запретили возвращаться в легион.

За Готуа была оставлена идейно-возглавляющая роль нашего добровольческого батальона, а само командование Русским Легионом (по сути, одним из батальонов 8-го Зуавского полка) перешло к его помощнику капитану Лупанову.

Эти три недели майского отдыха оказались самыми светлыми и весёлыми в истории нашего батальона. Пока вся дивизия «мылась, чистилась и пополнялась», я, как и все мои друзья-офицеры, успел съездить в краткосрочный отпуск в Париж, получить пополнение и шумно повеселиться в нашей дружной компании в офицерском полевом собрании Русского Легиона на последней неделе «военных каникул».

В Париже я всё своё время посвятил любимой жене. Натали была уже на пятом месяце беременности, и я «носился» вокруг неё, как «встревоженная пчела вокруг своего улья». Мне было, одновременно, и тревожно, и радостно за неё; и её мать и сестра лишь ободряюще улыбались, глядя, как я заботливо и трепетно ухаживаю за своей молодой супругой.

Тем не менее, я, всё-таки, заставил себя покинуть на несколько часов наше семейное «гнёздышко» и навестить своего старого знакомого – Алексея Семёновича Савельева.

Встреча получилась очень тёплой и дружеской. За чашкой горячего чая и клубничным вареньем (неизвестно откуда к нему попавшим) Алексей Семёнович поведал мне много интересного об Октябрьском перевороте в России