Эдуард Кондратов - По багровой тропе в Эльдорадо

Но я уже не мог не размышлять. Я не мог теперь брать на веру ни благостные поучения отца Карвахаля, ни пламенные увещевания капитана. Когда я их слушал, мне казалось, что в душе они смеются над солдатским простодушием, ибо наши поступки никак не вязались с речами о благородстве и великодушии испанского конкистадора. Для того чтобы верить им, надо было бы закрывать глаза. Но глаза мои были открыты, и я видел, что «осчастливленные» нами индейцы очень похожи на ограбленных и униженных людей, которыми помыкают и которых объедают прожорливые и наглые чужеземцы. Когда в пасхальное воскресенье туземцы принесли нам плохую пищу, новоиспеченный альферес 26 Алонсо де Роблес с несколькими солдатами отправился к их хижинам и, выполняя приказ Орельяны, так решительно действовал, что был похож на разбойника с большой дороги, а не на благородного идальго. Тогда они принесли в лагерь немало пищи, но сапоги их были забрызганы кровью. И не случайно же, когда мы снова двинулись на бригантинах вниз по реке, долгое время нам попадались лишь покинутые жителями селения: при виде наших бригантин индейцы убегали в глубь лесов, подальше от наглых гостей.

Опасности, голод и лишения постепенно обнажали характеры наших солдат, очищали их от всего показного, заставляли людей забывать о постоянном стремлении казаться лучше, чем они есть. Признаться, эта откровенность в словах и поступках не делала их привлекательными. К тому времени, как мы покидали Апариану, я успел убедиться, сколько низменных, жадных, злобных и трусливых душонок скрывалось за звонким именем солдата испанской конкисты. Мне не слишком хочется припоминать многочисленные случаи нечестного, а порою подлого отношения наших солдат друг к другу, но о двух фактах я все же не смолчу. Первый касается толстого Педро, спрятавшего от товарищей тушу гигантской черепахи, которую он отобрал у индейцев. В последние дни пребывания в селении, когда мы недоедали и урезывали себя во всем, Педро тайно, по ночам, обжирался припрятанным черепашьим мясом. Он успел съесть лишь пятую часть туши — четыре пятых от жары протухло и зачервивело. Его немилосердно избили, и это было очень мягкой карой для подлеца.

Другой эпизод еще раз показал мне подлинное лицо Гарсии де Сории.

Долговязый Гарсия пользовался особым влиянием в отряде капитана Орельяны. Правда, его не любили и не уважали, но становиться ему поперек пути отваживался не всякий — от Гарсии можно было ждать любой подлости. Его воздействие на солдат объяснялось главным образом их затаенным страхом перед злопамятным и хитрым кастильцем, способным жестоко отомстить за малейшую обиду. Оттого-то, став свидетелями моей ссоры со Скелетом, Ильянес, Перучо и другие солдаты уговаривали меня пойти с ним на мировую, что в конце концов и произошло, хотя и не по моей инициативе. Но был среди нас человек, который не скрывал своего отвращения к тощему мерзавцу и ничуть не боялся при всяком удобном случае давать ему решительный отпор. Этим человеком был скромный Диего Мехия — тот самый плотник из Севильи, что некогда спас индейца от болотного дракона и удержал меня от необдуманных действий. Гарсия де Сория знал, что неказистый молчун Диего презирает его, и платил андалузцу плохо маскируемой ненавистью. Но я замечал, что он побаивается Мехию и старательно избегает его общества.

Но вот настал момент, когда Гарсии показалось, что он может одним махом покончить со своим недоброжелателем.

Это случилось в день, когда мы начали сколачивать остов большой бригантины. Мехия был главным распорядителем работ: хотя он и не строил в прошлом суда, плотником он был умелым и опытным. То и дело он подходил к занятым работой солдатам, показывал им, что и как нужно делать, а порой и переделывал кое-что после них. Он работал без камзола, и на его широких плечах болтались лишь ветхие обрывки сгнившей от сырости рубахи.

Внезапно со стороны лагеря послышались громкие крики. Мы прекратили работу и обернулись: трое солдат с трудом удерживали бьющегося в конвульсиях Гарсию. Глаза кастильца были выпучены, с губ падала пена — похоже было, что он обезумел.

Мы окружили дергающегося в припадке Гарсию и со смешанным чувством страха и сострадания наблюдали за его мучениями, облегчить которые мы, увы, были не в силах. Но вот де Сория дернулся и затих, глаза его закрылись.

— Готов, — тихо произнес кто-то.

Солдаты закрестились и обнажили головы. И тут услышали глухой, прямо-таки замогильный шепот Гарсии де Сории:

— Посланец дьявола… Еретик… Колдун… Он здесь. Он здесь. Он здесь… Осорио умер… И Морено умер… О-о!!!

Он заскрежетал зубами. Глаза его были по-прежнему закрыты. А губы шептали:

— Он здесь, колдун… Он отравил их. Он отравит всех нас… Святые печати на его плечах… Я вижу! А-а!! Я вижу, как он пьет нашу кровь… Дьявол!

Мы стояли, боясь шелохнуться. Что означали слова безумного Гарсии?.. О каком еретике, отравившем наших друзей, говорил он?

Гарсия умолк. Веки его дрогнули, горящие глаза уставились на нас. И вдруг он с удивительной легкостью вскочил на ноги и вонзил взгляд в лицо побледневшего Мехии.

— Вот он! — хрипло закричал Гарсия, указывая длинным пальцем на андалузца. — Вот он, еретик, проклятый отравитель!.. Озарение посетило меня, святой дух снизошел ко мне с небес, назвав виновника наших бед… Хватайте его, христиане, вяжите его! На плечах его отметки святого суда, от которого он ушел… Не позволяйте же ему удрать от нас!..

— Ты спятил, негодяй! — Диего угрожающе двинулся на Гарсию, но в ту же секунду дюжина мускулистых рук схватила его. Муньос решительно рванул с плеч плотника лохмотья, и…

На плечах Диего Мехии виднелись толстые рубцы: печать святой инквизиции на всю жизнь пометила его тело.

Вопль негодования потряс воздух. Раздались крики: «Казнить его! Сжечь проклятого!» О Гарсии сразу забыли. Осыпаемого проклятьями несчастного плотника привязали к дереву, кое-кто уже собирал хворост. Я стоял не в силах двинуть пальцем: внезапный поворот событий ошеломил меня. Случайно я взглянул на отошедшего в сторону Гарсию: он внимательно наблюдал за неистовством солдат. Но вот его глаза сузились, а губы искривились в торжествующей улыбке. Медленно повернувшись, он направился в сторону деревни.

А я… Сломя голову, я уже мчался туда, продираясь через колючие кусты, самой кратчайшей дорогой. Я был уверен, что капитан Франсиско де Орельяна и отец Карвахаль не допустят, чтобы честный испанский солдат пал жертвой козней своего подлого соотечественника…

На этот раз я не ошибся в Орельяне: капитан не захотел лишиться опытного плотника. Мехия был спасен, и я приобрел в его лице преданного товарища. Но теперь у меня появился по-настоящему лютый враг. Об этом я, к сожалению, узнал не сразу: внешне Гарсия де Сория ничем не проявлял своей ненависти. Он по-прежнему льстил и улыбался мне, называл своим юным другом, заговаривал при всяком удобном случае. Мог ли я сомневаться тогда в его искренности? Да, мог: поведение и нрав долговязого негодяя я изучил к тому времени достаточно хорошо. Я и не верил Гарсии. Но тогда у меня не было ни времени, ни особого желания раздумывать о нем.