Эдуард Кондратов - По багровой тропе в Эльдорадо

Это случилось 12 февраля 1542 года. Никто из нас не подозревал тогда, что в этот день мы открыли Великую реку Амазонок.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ГАРСИЯ ПОКАЗЫВАЕТ ЗУБЫ

О том, что патер 24 Гаспар де Карвахаль ведет подробный дневник нашего похода, я узнал лишь в последний день пребывания отряда в селении Гвоздей. До сих пор я старался по мере сил беспристрастно и точно излагать ход событий, ибо я не вполне убежден, вел ли преподобный отец свои записи раньше, до того, как мы покинули жилища «большеухих». Но я суверенностью могу утверждать, что все, происшедшее с нами позднее 2 февраля, патер Карвахаль запечатлел в своем дневнике. Так что теперь я с облегчением могу снять с себя бремя хронологически точного летописца и буду излагать лишь то, что касалось непосредственно меня и моих товарищей по оружию. Если мне удастся сделать это, я буду вполне удовлетворен.

Итак, водовороты неведомой реки закружили нашу хрупкую бригантину, бросив нас навстречу смертельной опасности, но счастье и здесь улыбнулось нам: мощное течение выхватило «Сан-Педро» из скопища омутов и понесло судно на восток, вдоль необитаемых берегов, мимо погруженных в воду лесов — туда, где лежала земля наших грез, — Эльдорадо.

Эльдорадо, где ты, Эльдорадо?.. Дни сменялись днями, дождливыми и знойными, пасмурными и безоблачными, но не было конца нашему плаванию по Великой реке. Вот уже миновало три месяца с тех пор, как мы вошли в ее полноводное русло, а заветные берега Золотой страны оставались для нас все такой же зыбкой мечтой, туманной легендой, как и раньше. За это время мы чуть было не потеряли свои каноэ, двое суток плутавшие среди островов, много раз встречали индейцев, с которыми капитану удавалось завязать дружественные отношения и, наконец, несколько недель прожили в селении Апариана, где построили большую и достаточно крепкую для продолжения плавания бригантину, названную «Викторией». Там же мы привели в порядок и меньшее судно — проконопатили и заново прошпаклевали его днище и борта удивительной смолой, что приносили нам из лесу индейцы. Смолу они добывали, делая надрезы на некоторых породах деревьев и собирая стекающий сок, который на воздухе постепенно темнеет и затвердевает. У жителей Апарианы я видел замечательные факелы, могущие гореть целые сутки благодаря этой смоле 25. Но больше всего меня поразили легкие неразбивающиеся сосуды из индейской смолы. Чтобы сделать такой сосуд — бутылку или кувшин, достаточно обмазать глиняную форму смолой, а затем, когда последняя затвердеет, разбить форму и выбросить осколки глины. Удобней бутылок я не знаю.

Однако не о чудной смоле, конечно же, намерен я рассказать. Не она была главным открытием, которое я сделал для себя за эти дни. Более важным кажется мне рассказ о людях, меня окружавших. И прежде всего я хочу говорить о нашем капитане — о великолепном сеньоре Франсиско де Орельяне.

Год назад увидел я впервые одноглазого конкистадора, а увидев, всем сердцем понял, что этот человек стоит на голову выше любого из нас. Долгие недели и месяцы я шел с ним бок о бок в трудном походе, делил с ним тяготы и лишения и не переставал восхищаться мужеством его характера, глубиной и тонкостью ума, несгибаемой твердостью воли. Он был приветлив и весел, когда другие с тоской готовились к смерти, он умел найти ключик к самым загрубевшим и заскорузлым солдатским сердцам, он мог не спать и не есть по нескольку суток, оставаясь бодрым, стойким, сильным. Орельяна был для меня олицетворением лучших черт испанского дворянина — храброго и религиозного, честного и гуманного. Я мог без колебаний отдать за него жизнь и пронзил бы мечом каждого, кто посмел бы бросить тень на его славное имя. Я обожал своего капитана, я поклонялся ему и свято верил в правдивость и благородство каждого его слова. Так было во время похода через горы. Так было, когда мы продирались сквозь буйные заросли. Так было и в начале нашего плавания по Напо.

Вот отчего столь мучительно я переживал, когда стал свидетелем дешевого обмана, к которому прибегнул Орельяна во время происходившей без переводчика церемонии «ввода во владение» селения Гвоздей. А потом — подслушанный мною разговор капитана с Гарсией… Постыдная уловка, что обеспечила сеньору Орельяне оправдание перед королевским судом, но заживо хоронила оставшихся в зеленых дебрях товарищей. Я знал, что капитан презирает и не любит Гарсию — но ведь тогда воспользовался он именно его услугами: он знал, что Скелет более подл, чем другие.

Много раз я слышал от сеньора Франсиско искренние и высокопарные рассуждения о чистоте веры, о священной ненависти к язычеству. Однако при встрече с индейцами Апарианы, которые поклоняются «чисэ», солнцу, он не постыдился объявить себя и всех нас детьми языческого божества, после чего доверчивые дикари стали поклоняться нам. А на другой день Орельяна «принял во владение» Апариану — и снова обманул туземцев, ибо они не могли понимать произносимых им по-испански речей о христианстве, о низвержении идолов, о покровительстве и гневе короля Карлоса, нашего государя. И большой крест, водруженный на площади, был таким же надувательством, потому что никто из индейцев так и не узнал, что означает христианский крест. Недаром вокруг него, разряженные и размалеванные, они плясали по вечерам.

Хитрость, ложь, обман… Никогда раньше не мог я подозревать Орельяну в таких пороках. Смущенный до глубины души, я уже не мог смотреть на него прежними глазами. Я исповедался в своих сомнениях патеру Карвахалю.

— Сын мой, — сказал преподобный отец. — Бывают святая ложь и богоугодный обман. Сеньор Франсиско верно служит христианскому королю, и бог простит ему и хитрость, и вынужденное лукавство. Выбрось дурные мысли из головы и помни, что ложь христианина лучше и чище всякой языческой правды…

Но меня не утешили его ласковые нравоучения. Червь сомнения по-прежнему грыз меня.

Тогда я поделился своими мыслями с Хуаном. Тот пришел в ярость.

— Так вот до чего довело тебя якшанье с дикарями! — в бешенстве крикнул он. — Сегодня ты осуждаешь капитана, завтра — проклянешь короля, а послезавтра — отречешься от бога, да? Стыдно, Блас де Медина, стыдно!..

Однако заметив мое искреннее огорчение, смягчился :

— Не размышлять, а верить, не вздыхать, а сражаться должен истинный конкистадор, — сдвинув тонкие брови, убежденно сказал Хуан. — Святой Яго, наш покровитель, руководит поступками капитана, Блас….

Он закрыл глаза, истово перекрестился и зашептал молитву. В последнее время Хуан де Аревало становился все более религиозен.

Но я уже не мог не размышлять. Я не мог теперь брать на веру ни благостные поучения отца Карвахаля, ни пламенные увещевания капитана. Когда я их слушал, мне казалось, что в душе они смеются над солдатским простодушием, ибо наши поступки никак не вязались с речами о благородстве и великодушии испанского конкистадора. Для того чтобы верить им, надо было бы закрывать глаза. Но глаза мои были открыты, и я видел, что «осчастливленные» нами индейцы очень похожи на ограбленных и униженных людей, которыми помыкают и которых объедают прожорливые и наглые чужеземцы. Когда в пасхальное воскресенье туземцы принесли нам плохую пищу, новоиспеченный альферес 26 Алонсо де Роблес с несколькими солдатами отправился к их хижинам и, выполняя приказ Орельяны, так решительно действовал, что был похож на разбойника с большой дороги, а не на благородного идальго. Тогда они принесли в лагерь немало пищи, но сапоги их были забрызганы кровью. И не случайно же, когда мы снова двинулись на бригантинах вниз по реке, долгое время нам попадались лишь покинутые жителями селения: при виде наших бригантин индейцы убегали в глубь лесов, подальше от наглых гостей.