Юрий Смолич - Ревет и стонет Днепр широкий

2

Преодолеть общую неловкость взялся Ян Гамарник.

— Ну что ж, — молвил он весело, взъерошив свою страшную черную бороду, — жениться так жениться, а с резолюцией мы, брат, можем и немного погодить. Только почему же ты раньше не сказал? А потащил и в самом деле якобы писать резолюцию? Если бы ты предупредил, мы б, пожалуй, какой–нибудь свадебный подарок припасли. Флердоранжи или что там еще полагается? Торты и шампанское? Насчет этого, пожалуй, кишка у нас тонка…

Чудновский подбросил иронически, не указывая, впрочем, кому адресует свою остроту — Иванову или гостям:

— Да ведь если б он признался наперед, что на свадьбу зовет, боюсь, что… не пошли б мы, а поискали бы другое место для писания резолюции.

Окончательное редактирование резолюции только что закончившейся конференции большевиков шести губерний Юго–западного края было поручено Бош, Тарногродскому, Чудновскому, Иванову и Гамарнику.

Бош, не скрывавшая своего недовольства, что составление резолюции, таким образом, откладывалось, решила, раз уж такое дело, тоже пошутить:

— И оправдываться тут нечего! Обрати внимание, Андрей, даже Ленин и тот женат…

Шутка прозвучала неуместно, и Евгения Богдановна, вообще не мастак на шутки, сконфузилась.

У Марии немного отлегло от сердца: ага, стало быть, и народным трибунам случается сказать невпопад! И она даже с благодарностью взглянула на Бош. Но Евгения Богдановна смотрела уже озабоченно, даже грустно — взгляд ее стал вдруг каким–то отсутствующим, словно в эту минуту она всматривалась во что–то невидимое для всех или прислушивалась к своим собственным мыслям.

Чудновский попытался развеять общее смущение:

— А Карл Маркс с Фридрихом Энгельсом были, как известно, любовниками хоть куда, да и мужья потом из них получились образцовые!..

Шутка снова была не высокого пошиба. Все промолчали.

Только Тарногродский залился румянцем.

Коля Тарногродский — опытный подпольщик с предвоенных, еще царских времен, несравненный оратор–трибун и непревзойденный организатор масс — был юношей на удивление застенчивым. Особенно терялся он в присутствии женщин. А про такое, как любовь, стеснялся подумать даже наедине с самим собой. Не потому, что был аскетом, а просто — созревший во всех самых сложных вопросах жизни, в этом вопросе он, за постоянным отсутствием свободного времени, оставался недорослем. Был он студентом–медиком с волчьим билетом и из камеры смертников Лукьяновских казематов вышел буквально сквозь дым и огонь: когда в день отречения царя народ поджег Лукьяновскую тюрьму.

Мария поставила на стол заветные шесть бутылок калинкинского пива «Ласточка», припасенные специально для этого случая, и сказала, призывая всю свою, тоже заранее заготовленную, непринужденность:

— Пожалуйста, дорогие гости, прошу вас — наливайте, чтобы вместе с нами поднять эти… — она с вызовом посмотрела на шесть выщербленных чайных чашек, — эти бокалы за то, чтобы…

— Э, нет! — сразу прервал Гамарник. — Так не годится! Где же это видано, чтобы невеста распоряжалась за свадебным столом? Это уж когда станете хозяйкой — тогда! — Из–под его орлиных бровей вдруг брызнуло самое настоящее, непринужденное веселье. — За свадебным столом порядок держит посаженый отец. Кого уполномочено назвать посаженым отцом? Никого? Тогда посаженым отцом буду я! Как представитель городского комитета, поскольку дело происходит на территории города — узурпирую власть!

Он отобрал у Марии бутылку и принялся разливать.

— А вам, молодая царевна или королевна — как там в народе определяют ваше теперешнее звание? — надлежит сидеть скромно рядом с молодым мужем, теребить кончик скатерти и краснеть. Потому что сейчас будет вам горько! Ну, прошу краснеть!

Мария зарделась как маков цвет. Из–под опущенных ресниц она перепуганно и как–то зачарованно поглядывала на товарищей и особенно на страшную черную бороду Гамарника — ее, оказывается, посаженого отца.

— Так встанем же, товарищи, — сказал Ян, поднимаясь первым, — и осушим до дна наши бокалы за новобрачных: чтобы пошли от них дети — большевики, чтобы все трудящиеся нашей страны стали большевиками — были бы им детьми! — Он выпил, а за ним и все остальные. — А пиво и впрямь горьковатое. Горько!.. Целуйтесь же, молодые, чтоб вам вовек не нацеловаться, чтобы нашему большевистскому роду да не было переводу! — И пока все допивали, а молодые стыдливо целовались, Ян успел еще добавить: — А резолюцию, Андрей, я предлагаю не размазывать — дать всего четыре пункта: переизбрание Советов, власть Советам, восстание, если…

— Первым пунктом в резолюции, — сразу же откликнулся жених, — нужно записать о созыве Всеукраинского съезда Советов!

— Первым пунктом, — немедленно подхватила Бош, единственная здесь женщина, следовательно — посаженая мать, — нужно записать требование немедленного мира! А вторым…

— Товарищи! — с притворным возмущением воскликнул Чудновский. — Мы ведь, кажется, договорились, что первым пунктом пойдет свадьба, а резолюция — вторым! — И тут же как бы заключил — уже без смеха, а действительно возмущенно: — Хотя, конечно, первым делом нужно было сесть именно за резолюцию!

Резолюция и в самом деле должна была быть очень важной: она должна была ориентировать большевиков Юго–запада Украины, как правильнее осуществить предначертания Шестого съезда партии в прифронтовых условиях. Ведь партийные организации по всей Украине действовали без прочной связи между собой: правобережные, прифронтовые, тяготели к Юго–западному областному, левобережные — к Донецкому; иные и вовсе были оторваны, а то и существовали совместно с меньшевистскими.

Мария, стесняясь и за бедный свадебный ужин, и за то, что, как выясняется, свадьба стала помехой важнейшим партийным делам, потчевала, как бы извиняясь:

— Будьте же любезны, дорогие гости, чем богаты, тем и рады: горячей картошечки, колбасы…

Все охотно потянулись к картофелю и конской колбасе. Посыпались и соответствующие реплики:

— О! Что может быть лучше картошки в мундире! А колбаса? Ну и колбаса! Не иначе как с жеребца из–под самого генерала Корнилова!

Упоминание о Корнилове тотчас же снова отвлекло разговор от свадебных шуток.

— Говорите что хотите, — крикнул Чудновский, — я мы на фронте, пожалуй, должны быть благодарны Корнилову за его путч: за одну только неделю фронт сплошь большевизировался! Никакой агитацией мы не достигли бы таких результатов даже за полгода!

— А у нас, в тылу? — сразу же откликнулся Иванов. — Благодарить не благодарить, но всюду на заводах отзывают меньшевиков и эсеров из Советов и избирают большевиков! И Красная гвардия выросла уже до двух тысяч! Да и в партию вступило несколько сот именно в корниловские дни…