Станислав Пономарев - Быль о полях бранных

— Так што посол татарский к тебе, князь! — скороговоркой доложил он.

— Эт-то, а? — опешил Иван. — Кто-о? ! Зови его!

Гонец распахнул полог пошире. В шатер нырнул татарин в синем расписном халате, с чалмой на голове и кривой саблей на поясе.

— Чего тебе? — трезво спросил Иван. Татарин низко поклонился, сложив руки на груди.

— О-о! Ты и есть грозный коназ Иван? — изумленно-почтительно пропел ордынец, стремительно обшарив раскосыми глазами всех присутствующих в шатре. На Ослябе взгляд его задержался, рот осклабился в мимолетной улыбке: узнал, видать.

— Да. Это. Я! — раздельно ответил на вопрос главный русский воевода, стараясь хоть на время вытряхнуть хмель из головы.

— Могучий Хан Араб-Шах-Муззафар шлет тебе поклон и дары богатые! — Посол присвистнул.

Вошли еще два татарина, одетых поплоше, склонились низко и положили перед Иваном кривой арабский меч в драгоценных ножнах, круглый всаднический щит и позолоченный шлем с крупным изумрудом во лбу и султаном серебристых перьев на макушке.

Когда двое слуг и дозорный вышли, посол татарский сказал:

— Еще коня-птицу прислал тебе Могучий Хан! — Он поцокал языком: — Не конь, а ястреб, рассекающий воздух.

— Спа-си-бо! — по складам ответил Иван. Потом все-таки сумел взять себя в руки и спросил внятно: — Так чего Арапше-хану от меня надобно?

— Араб-Шах-Муззафар зовет тебя идти против Мамая!

— Че-его? — совсем протрезвел Иван. — Ты в своем уме, посол татарский?

— Почему нет? — спокойно возразил ордынец. — Араб-Шах-Муззафар — Чингисовой крови хан. Мамай — простой человек. Если ты поможешь хану сокрушить Кудеяр-бея и захватить Гюлистан, он сразу объявит себя султаном всей Высочайшей Орды. Тогда он тебя эмиром всей Урусии сделает, великим коназем.

Иван протрезвел окончательно. Честолюбивые мысли заметались в голове: конечно, властителем всей Руси ему не стать — отец не даст, сам ярлык[85] возьмет, а вот тогда на место отца...

— Чем докажешь, что не врешь? — не сразу все же поверил татарину княжич.

— Вот ярлык, — как фокусник, вынул из рукава свиток пергамента посол.

— Родион, прочитай гласно! — распорядился Иван.

Воевода взял у ордынца документ, разорвал шнурок с висячей печатью, развернул, прочитал вслух:

— «Я, Араб-Шах-Муззафар, Великий и Могучий Хан, предлагаю дружбу и военный союз коназу Ивану. Я не хочу обнажать меча против коназа Нижегородского, он ничего не сделал мне плохого. Я меч свой поднял на коназа Димитро из Мушкафа за то, что он обманом завладел наследственной пайцзой моего рода. Тебе же, коназ Иван, я предлагаю поход под моим бунчуком на Гюлистан и Сарай ал-Джедид. Как только я сгоню с трона ничтожного Мухаммед-Буляка, ты станешь единственным правителем всего урусского улуса... — Ослябя замолк, остро глянул на ордынца, пожевал губами и продолжил твердо: — Я знаю, в твоем стане есть тысяча батыров из Мушкафа. Я не хочу брать их с собой. Пусть к себе домой уходят. Только Осляб-бея повяжи и выдай на мой суд, ибо он много навредил Орде. Тогда мы навеки будем в дружбе».

Под текстом красовался оттиск с личного перстня Араб-Шаха.

— Ишь чего захотел! — рассмеялся московский воевода. — Я ему спонадобился, штоб шкуру мою на барабан натянуть. Не жирно ли будет?

— А чо? — вдруг трезво отозвался Симеон Михайлович Суздальский. — Пошто нам из-за тебя с Арапшей ссориться? Княже, выдай его, а москвичей прогони восвояси.

Иван загадочно молчал...

Ордынец быстро оценил обстановку и уже готов был позвать своих нукеров. Ослябя мгновенно понял все.

— Эй, стража! — гаркнул вдруг Васька Соломатин.

Родион прыгнул в сторону, взмахнул рукой. Татарин заверещал тонким голосом. Воевода исчез за пологом шатра. В груди ордынского посла торчала костяная рукоять медвежьего ножа. Снаружи раздалось бряцание мечей, в шатер спиной вперед с воем влетел окровавленный татарин, прогрохотали копыта скорого коня.

— Уш-шел, — прошипел Васька. — Што делать-то теперь, а? За посла своего Арапша по гроб жизни врагом нашим будет.

Посол ордынский скрючился на полу, уперев руки в живот, и уже не шевелился. Второй, тоже мертвый, лежал навзничь, разбросав руки в стороны. Иван посмотрел на упокоенных татар и вдруг взвыл:

— Ты-и-и это зачем стражу-у-у?! — Тяжелый кулак княжича хрястнул по лицу лучшего друга.

— Это ты меня-а?! — умылся кровавой юшкой Васька и въехал начальнику в зубы.

Они сцепились, тузя друг друга. Симеон Суздальский пытался разнять их, увещевая. Гаврила отполз в сторону.

Пиняс смеялся беззвучно...

Родион Ослябя удачно поменял своего коня на ордынского карабаира, присланного Араб-Шахом княжичу Ивану. Воевода успел при этом срубить голову одному из нукеров посла, а другому нанес страшную рану в грудь. Один из татар ранил его саблей в левое плечо, но неглубоко. Никто из руссов и не пытался ввязаться в этот мгновенный бой. Так что Родион беспрепятственно прискакал к своим.

Московская дружина из тысячи тяжеловооруженных пехотинцев стояла боевым станом отдельно от остальных полков. Здесь царили порядок и тишина, и дозоры не дремали. Нижегородцы подступились было с кувшинами дурманящей мордовской браги, но их прогнали. Так же безжалостно отвергли москвичи и доброхотные пожертвования Пиняса.

Сказать, что в московском стане одни трезвенники собрались, — кто же поверит? Но Родион Ослябя обещал повесить каждого, кто хоть каплю хмельного примет. А он слов на ветер не бросал и на расправу крут был, это знал всякий. А посему дружина московская в любое мгновение была готова к бою.

Родион Ослябя не больно-то обиделся на пьяного княжича и его безалаберного приятеля Ваську Соломатина: знал, по молодости это, да и вино в них колобродит. А вот Суздальский князь Симеон его удивил. Теперь дружину свою осторожный воевода твердо решил отвести за реку, чтобы не оказаться, в случае чего, в смертельной ловушке.

Московская рать тотчас двинулась к броду. Быстрая вода струилась меж крутых берегов. Реку эту всяк по-своему называл. Татары — Жея-су, что значит «Вода боевого лука». С высоты полета орла она и впрямь изгибом своим напоминала боевой лук. Руссы прозвали ее Веселой за озорной нрав и за то, что этот приток Суры разудалой петлей разлился. А в центре этой петли, несмотря на летний зной, буйствовала свежая, будто росой умытая, зелень: трава — в рост человека, деревья — под облака.

Веселая была глубокой рекой. Бродов на ней мало, удобных спусков к воде тоже. И не случайно по совету опытного Симеона Иван укрыл здесь свое войско, словно в крепость посадил. А по всему берегу с внешней стороны дозоры встали, и стоило хоть одному из них просигналить, как вся рать могла сосредоточиться в опасном месте. Поэтому столь беспечно вели себя руссы...