Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

а вместе с Нико Тинберганом сказать: «внешний стимул и внутренние условия взаимодействуют»113, поведение животных «определяется внутренними потребностями и запускается приходящими из внешнего мира сигналами»114.

Итак, возвращаясь к симоновскому определению, сперва еще раз приведу его: «Потребность… есть специфическая (сущностная) сила живых организмов, обеспечивающая их связь с внешней средой для самосохранения и саморазвития, источник активности живых систем в окружающем мире»115. А теперь попробую «антропологически перевести»: я не против того, что потребности обеспечивают связь организма с внешней средой, но я настаиваю, чтобы в определение Потребности была включена и среда внутренняя, которую потребность порождает, развивает, формирует и структурирует. Я нисколько не возражаю против утверждения Симонова, что «предметы удовлетворения потребностей находятся во внешней среде»116, но я уверен, что многие потребности удовлетворяются за счет внутренней, или психической, среды, а иногда исключительно в ней и с ее помощью. Возьмем, скажем, математика. Насколько внешняя среда может удовлетворить его исследовательскую потребность? В природе существуют одна, две, три березы. Но корень квадратный из минус одной березы?!..

Соответственно мне придется дополнить и симоновское определение поведения (см. § 3). Внешними объектами оно, как вы понимаете, не ограничивается. Я подозреваю, что даже у кошки, увидевшей мышь и настолько ею заинтересовавшейся, что кошачий мозг «материалистически» перестает воспринимать звук метронома, – я сильно подозреваю, что в мозгу этой кошки рождается некое особое, психическое поведение, в котором контакт устанавливается не с внешними, а с внутренними объектами, и они удовлетворяют исследовательскую потребность животного.

Я уже не сомневаюсь, а знаю наверняка: когда человек неподвижно сидит в кресле и слушает, скажем, проигрыватель и вдруг вскакивает, хлопает в ладоши, топает ногами и хохочет или, напротив, вжимается в кресло и плачет… когда Чайковский пишет «Пиковую даму», набрасывает ноты на бумагу, а потом, дрожа от страха, забирается под стол… – натурально под стол, господа, залез великий русский композитор, когда сочинял сцену, ту самую, где к Германну ночью является призрак старой графини; я понимаю, что залезть под стол и там продолжать записывать ноты – контакт с внешними объектами, но согласитесь, что в мозгу Петра Ильича в этот момент осуществлялось поведение намного более важное, чем физиологическое дрожание под столом, и именно оно удовлетворяло потребности Чайковского, и до сих пор оно удовлетворяет наши потребности… когда мы сидим у проигрывателя (я специально не театр беру, не телевидение, где много внешних зрительных образов), слушаем аудиозапись, и при этом некоторые даже глаза закрывают, чтобы один вид внешнего мира не мешал этому внутреннему поведению, наши потребности полнейшим образом удовлетворяющему… Ну, вы меня поняли?

§ 29

«Потребность есть специфическая (сущностная) сила живых организмов…». Не кажется ли вам, что скобки тут излишни?

Разве понятие «сущностная сила» не ключевое в симоновском определении Потребности? Я пока не готов погружаться в глубь онтологии жизни, но должен признаться: едва я начал пересаживать психофизиологическое определение Симонова на почву ормологической антропологии, как скобки у меня априорно раскрылись, вернее, интуитивно я ими готов закрыть слово «специфическая». Мнится мне, что философски так будет надежнее и безопаснее.

§ 30

Симоновские скобки и в другом месте осложнили мне работу: «потребности (мотивации)»117. Надо понимать, что мотивации тождественны потребностям? Вроде бы так. Симонов часто говорит о единых «потребностно-мотивационных механизмах»118, отождествляет мотивации не только с потребностями, но и с «безусловными рефлексами саморазвития» у животных119. Но вместе с тем мы читаем: «мотивация представляет собой второй этап организации целенаправленного поведения по сравнению с актуализацией потребности»120; «потребность трансформируется в мотивацию, становится „опредмеченной потребностью“»121. Стало быть, раз «трансформируется» и раз «второй этап», то, по меньшей мере, далеко не всякая потребность может быть названа мотивацией.

Мы легко вышли бы из затруднения, определив мотивацию как осознанную потребность122. Но в симоновских работах нередко можно встретить описание неосознаваемых мотиваций123.

Наконец, если потребность и мотивация не одно и то же, что определяет поступок: мотивационная или потребностная доминанта?

Не могу пока ответить на эти вопросы. Но чудится мне, что есть тут некий туман с таинственного острова Огигия; нимфа Калипсо словно послала его нам вдогонку. И если у нас хватит ормологической зоркости для того, чтобы этот туман преодолеть, любопытная и неожиданная антропологическая картина откроется нашей философствующей душе.

Глава третья

Одиссей многообразный

I

§ 31

Гностик Порфирий однажды так высказался об Одиссее: «Гомер называет мудрого Одиссея многообразным потому, что тот умел общаться с людьми многоразличным образом»1.

Дело тут, как мне кажется, не только в различном общении Одиссея с людьми, а в том, что сам по себе наш герой чрезвычайно многоразличен и многообразен. Мы с вами уже отметили в образе Одиссея две самые яркие черты: страсть к исследованию и любовь к Пенелопе (см. § 12). Но этими чертами, этими, ормологическим языком выражаясь, устойчиво доминирующими потребностями образ Одиссея не исчерпывается.

Казалось бы, несочетаемо со своими главенствующими мотивациями, Одиссей удивительно осторожен, всегда и во всем. Более других гомеровских героев он печется о собственной безопасности. В ахейском лагере под Троей он расположил свои двенадцать кораблей в самом центре, то есть выбрал для них самое безопасное местоположение (по краям стояли корабли Ахиллеса и Большого Аякса – самых неосторожных и непредусмотрительных воинов2). Когда под Троей разгневанный Зевс обрушил на ахейцев удары молний, Диомед рванулся в бой, а Одиссей обратился в бегство. Он трусливее Диомеда? Можно и так сказать. Но трусость его умна, а храбрость Диомеда в данном случае глупа, ибо противостоять Зевсу нелепо и бесполезно3. Даже со своими божественными покровителями Одиссей осторожничает4.

Вместе с тем осторожный ум нашего героя ничуть не стесняет его предприимчивости, его стремления урвать от жизни все, что только можно от нее урвать; по современным меркам, он жестокий разбойник и наглый грабитель. Едва он начинает рассказ о своих злоключениях, как тут же признается:

Ветер от стен Илиона привел нас ко граду киконов,

Исмару; град мы разрушили, жителей всех истребили,

Жен сохранивши и всяких сокровищ награбивши много,

Стали добычу делить мы…5

Как он оказался в пещере Полифема, не помните? – я вам напомню: сперва он ограбил циклопа, а затем стал дожидаться хозяина, рассчитывая получить от него, ограбленного, гостевой подарок6. Прибыв на родную Итаку, к которой двадцать лет стремился и по которой сотни ночей тосковал и горевал, Одиссей сперва заботливо спрячет свое богатство, а затем отправится мстить женихам, возвращать себе престол и царицу Пенелопу.