Беглая княжна Мышецкая - Владимир Иванович Буртовой

его тут же ухватили за кафтан серого сукна, завертели в руках, словно давно пропавшую ценную вещицу.

– Эге-е, мил человечек, дорогой наш целовальник! А где то вино, что мы летом у тебя пивали? Нут-ка, вороти нам его для повторного пития, да живо! Иначе не сносить тебе трезвой никудышной головы, хотя она и покрыта славной бараньей шапкой с меховой опушкой! Чего молчишь, аль бабка повитуха при рождении вместо пуповины язык напрочь отрезала?

Целовальник Семка обмер в страшных казацких руках, ни жив ни мертв, не зная, что и вымолвить. Потом нашелся-таки, ответил с вымученной улыбкой на закаменевшем лице:

– Эхва-а, ух! Ну, напужали до мокроты всего нижеспинья! Были и у воеводы кости, да легли на погосте тем же летом! Аль запамятовали, казачки вы мои родненькие? Что летом за борт булькнуло, то и потонуло! Зато новое вино наготовлено, извольте, братцы, в кабак на угощенье, помянуть усопших да убиенных… Только чур, не творите, Христа ради, разору государеву кабаку!

– О том не печалься, не во вражеский город боем ворвались, – успокоил кабацкого откупщика есаул Мишка Ярославцев, обнял Ершова за мягкие, словно пуховые подушки, плечи и подтолкнул. – Все не выпьем, а помянуть братков – святой наш долг перед павшими.

Городничий Федор Пастухов, едва народ отхлынул от берега к посаду, степенно взошел на палубу атаманова струга, прошел к корме, где в небольшой, но светлой каюте на кровати полулежал атаман Разин в распахнутом просторном персидском халате с синими и светло-розовыми крупными цветами. Под халатом – белая рубаха, красные суконные портки. На ногах, чтобы не тяжело было – легкие кожаные чувяки. У кровати – столик, на нем питье с запахом мяты, в глиняной облитой синего цвета миске – алые яблоки, в кувшине, накрытом чистым рушником, стоял мед – его аромат вместе с мятой наполнял всю каюту, едва легкий ветерок с Волги переставал проветривать помещение. На кудрявой голове вместо шапки – белая толстым слоем повязка, так что видны были только уши атамана. Два верных телохранителя, Яков Говоруха да Иван Москаль, сидели в ногах атамана на низких стульях, при саблях и по два пистоля заряженных у каждого за пояс ткнуты.

«Эко! Что псы сторожевые – рукой дернуться не дадут, враз пристрелят! Оно и понятно, многим бы хотелось тако услужить государю Алексею Михайловичу… Да что толку в награде, когда срубят тебе голову, а тело собакам бродячим на помойку выволокут…» – подумал Федор Пастухов, отбивая атаману глубокий и неспешный поклон, какой и прежде не отбивал спесивому воеводе Алфимову.

– Батюшка атаман, Степан Тимофеевич, осмелился прийти к тебе с ласковым словом от всего самарского люда. Скажи о нуждах своих и, что посильно будет, все исполним, хотя бы и последнюю деньгу на ребро поставить пришлось бы! Говори, батюшка атаман. Хотя и стар я, да голова еще не прохудилась, упомню каждое твое слово, сегодня соберу пожиточных самарян, в завтрашний день все и снесем к стругам.

– Добро, городничий, коль так делаешь по доброй воле, то казакам будет в радость. – И атаман Разин неторопливо перечислил Пастухову все нужды войска – надобно пополнить запасы муки и круп всяких, соли обязательно. Сало и мясо солонина тоже сгодятся, а лучше бы полем перегнать вниз по Волге приличное стадо коров и овец для казацкого пропитания. Еще бы снасти для рыбной ловли, чтобы и свежей ухой разговеться иной раз…

У кабацкого откупщика моим именем изыми вино и казну напойную – теми деньгами оплати стадо и иное пропитание, насколько казны хватит, – повелел атаман Разин и совсем неожиданно заговорил о другом, чего городничий никак не мог даже предугадать. – А еще непременно сыщи где ни то подданного калмыцкого тайши Аюки. Мне к нему надобно грамоту со своим нарочным послать весьма спешно, чтоб встал на мою сторону и прислал добрых конников и табун коней для казаков!

Федор Пастухов помотал седыми кудрями, выказал сомнение:

– После летнего разбойного набега тех калмыцких ханов совокупно с воровскими башкирцами на Самару и иные приволжские города поопасится тайша Аюк к Волге сызнова приблизиться.

– Так калмыков били не мои казаки! Били их боярские стрельцы да наемные рейтары. А я кличу их аккурат супротив бояр московских!

Улыбнулся не без доли опаски Федор Пастухов, осмелился напомнить, что под Царицыном атаман и сам хаживал в степи, отбивал у калмыков изрядные табуны.

– Ишь ты, борода лопатою! Сведущ про понизовые дела, – усмехнулся без гнева атаман Разин. – Не впрок пошли нам те кони, почти все пали по дороге к Синбирску… А калмыка мне все же сыщи.

– Сыщу, батюшка атаман. А не будет сыскан, так и своего человека доверенного можно найти да погнать к тайше Аюке!

– Там видно будет, голова. А теперь ступай да делай, что на пользу войска. Мне обедать пора да снадобья пакостные пить. Ох и гадость те снадобья, скажу тебе по секрету. Оно и водка горька, а приемлется несравненно легче, – засмеялся атаман и легким поклоном головы отпустил Пастухова…

Два дня простояло казацкое войско под Самарой. Отмылись, чинили снасти на стругах, оружие, кому надо было. Пополнили запасы, подзажили легкие раны у побитых под Синбирском и сплыли по Волге вниз к Сосновому острову, а потом вошли в удобную заводь Тихие Воды, где у невысокого левого берега довольно просторная поляна версты на две. Далее – лесистые ерики, холмистые степи, укрытые смешанными лесами.

Атаман Разин со струга осмотрел место и остался им весьма доволен, чего не счел нужным скрывать от своих есаулов.

– Место и впрямь доброе, сухое, без болотин, – похвалил он заглазно сотника Хомутова. – Случись какая поруха, можно в степь метнуться, на Яик к своим же казакам. Покличьте Ромашку Тимофеева, да велите казакам причаливать к берегу, сгружаться.

Походный атаман Роман Тимофеев со своего струга перебрался на атаманский, присел около изголовья Разина.

– Слушаю тебя, батько. Что повелишь?

– Порешено мною – здесь встанем лагерем. По дальним ерикам от случайных набегов калмыков или воеводских рейтар плетнем огородимся да караулами секретными. А с верху Волги ты нас своими дозорами оберегай. И нас, и Самару. Как начнут сходиться к Усолью отряды от походных атаманов, извещай меня без мешкотни, чтоб знал я, какой силой в какой день располагаю. Да стерегись присылки стрельцов посуху от воеводы Борятинского. Прознают, что осели мы здесь, могут и берегом грянуть, а не только на стругах, чтоб не дать времени нам сызнова силой обрасти великой, боярам в страх! Ну, Ромашка, дай обниму тебя. А теперь ступай к своим казакам и стрельцам самарским. Сотнику Хомутову передай мое доброе слово за выбор места