Жирандоль - Йана Бориз

Кирилл не придавал большого значения, что они перешли на ты и стали вместе появляться в театрах, на вернисажах. Он едва помнил первый поцелуй в санях, под теплой полостью, когда в лицо летела морозная пыль, а в ушах гулко непрерывно стучала то ли кровь, то ли копыта. Он влюбился в сахарные уста, как до этого в огненные глаза, в сильный чистый голос, в непослушную, непохожую на прочих кислых скромниц Оленьку. Первая близость случилась в гостиничном номере на Святки. Пока публика гуляла в ресторане, Кирилл допьяна напился девичьей нежности, играл и не мог насытиться, все шептал и шептал важные слова.

Ольга ни капельки не задумывалась о своей девственности, о том, что хорошо бы после свадьбы. Сплетни ее вообще не волновали: сказала же, что не трусиха, надо доказывать слова делом. В первый же раз она улетела на небеса и долго не возвращалась оттуда. А говорили, что больно, что никаких восторгов целых полгода или даже год. Враки. Значит, это знак свыше, это ее судьба. Она бросила курсы, заказала алую суконную юбку и ходила по городу, задрав подбородок и поводя бедрами. Пусть все видят счастливую издалека. И она продолжала делить радости с распутным княжичем без оглядки на злые языки и родную тетку. Когда долее жить во грехе оказалось недопустимым и Ираида Константиновна указала племяннице на дверь, Кирилл снял ей квартирку, и страсть воспылала пуще прежнего. Забеременеть дочь уездного лекаря не боялась.

Через год Кирилл заскучал, еще через полгода закончился срок его наказания.

– Оленька, Хельга моя распрекрасная! – Он поцеловал шелковое плечико. – Хватит коптиться в этой провинции, поедем в столицу, в Петербург. Там ждут друзья, выставки, спектакли. Поедем, душенька?

Ольга расцвела. Она, в общем-то, не сомневалась, что рано или поздно от княжича последует предложение, но все равно стало радостно, что неопределенности пришел конец.

– Ты, ваше сиятельство, желаешь просить моей руки? – Она счастливо рассмеялась и поцеловала его прямо в кончик точеного носа.

– Любовь моя, звезда моя, радость моя! – Его поцелуи сами липли к тонкой шее, мраморным рукам, батистовому пеньюару. – Ты для меня единственная, желанная и богом данная. Никого больше мне не надо, но… Но жениться сейчас я не могу.

– К-как? – она растерялась.

– Семья не примет подобного мезальянса, ты должна понимать. Мы же старые русские дворяне, консервативные до плесени. Но расстаться с тобой, душа моя, смерти подобно. Я не вынесу разлуки! – Он пафосно закатил глаза. – Я хочу, чтобы ты поехала со мной и стала моей спутницей, моей Фортуной. Я бы снял квартиру в столице, мы бы по-прежнему проводили вместе все свободное время.

– А… жениться? На ком ты собираешься жениться, ваше сиятельство?

– Ни на ком! Клянусь, ни на ком! Просто будем любить друг друга, как сейчас, и все! Разве не в этом счастье?

– Счастье… Да, в этом счастье… Наверное… Но я не для счастья рождена! – Она фыркнула и скрылась в будуаре.

Кирилл попробовал последовать за ней, но дверь оказалась заперта. «Неровня», «мезальянс», «не доросла»… Такими терминами она прежде не оперировала. Любить, мечтать, жертвовать – вот из чего складывался доверчивый мир. Оказалось, пора меняться.

В тот же день она вернулась к тетке, упала той в ноги и вымолила прощение. Через месяц курсистка Белозерова восстановилась, начала снова посещать занятия и даже выбилась в отменные ученицы. Но ее лексикон обеднел: в нем не встречалось слово «любовь». И красную юбку она выкинула, а взамен ей сшила новую, желтую, цвета измены. Через полгода Ольга сдружилась с социалистами, начала ходить на собрания, слушать про равенство и свободу. Ее подругами стали эмансипированные девушки, они пели чудесными голосами и хотели работать наравне с мужчинами, вместе выступали против косного мужского сословия и людоедских законов, вместе ненавидели проклятое общество, где женщина – игрушка в ногах богатого и прислуга в руках бедного.

Социалисты вели себя хорошо: разговаривали осторожно, в глаза не заглядывали, в любви не признавались, в постель не тащили. Ей очень понравилось обращение «товарищ» – простое и равноправное, одно на всех, для брюк и юбок. Идеи у них цельные и красивые – равенство. Смелые женщины заслужили равные с сильным полом права – вот ее кредо.

Увлекающаяся натура ни в чем не знала удержу: как раньше она без оглядки принесла себя на алтарь любви коварному Ивушкину, так теперь бесстрашно разделила с социалистами их участь: преследования, аресты, тюрьму и ссылку. Ее острый язычок подбирал нужные слова, глаза зажигали сомневавшихся. Революции требовались смельчаки, а значит, ей именно в эту дверь. Так вышло, что среди новых товарищей попадались исключительно крепкие семьи, где и мужья, и жены горели одним и тем же бунтарством. Ольга сделала резонный вывод, что идеи объединяли крепче постели, что духовное родство важнее, нужнее. Когда в стране победят социалисты, все браки станут счастливыми.

В 1907-м жандармы внесли ее в картотеку. Она давно уже не жила с теткой, работала на фабрике и снимала комнату в одном общежитии по соседству с такими же работницами, предпочитавшими всем цветам косынок красные. В 1908-м ее осудили вместе с другими товарищами и отправили на двухлетнее поселение, в 1910-м она вернулась и принялась за старое. В 1912-м новый приговор выслал ее уже на четыре года, но на поезд, в котором перевозили арестантов, напали храбрецы из товарищей и всех вызволили.

После побега для Белозеровой сочинили новые документы и отправили в Москву работать в подпольной газете. Карьера пошла в гору. Сначала она только исправляла и набирала чужие материалы, потом осмелела и стала строчить собственные статейки, в основном для работниц и служанок. Писать, цеплять словом, дергать за незажившие струпья и штопать раненые души по живому, где сочились гной и кровь, – это ей удавалось.

Как-то само собой вышло, что один из соратников по партии – татарин Рамиль Фахрутдинов, сероглазый, высокий и хрупкий, как стеклянная ваза, – стал для нее товарищем по постели. Просто один рабочий вечер перерос в рабочую полночь, а потом совсем не нашлось сил брести по промозглым улицам, пришлось остаться у него в отлично протопленной избе с запахом поспевающей хлебной закваски и кислой капусты. Рамиль сначала хотел уступить собственную кровать и улечься на сундуке, но Ольга воспротивилась: равноправие – значит равноправие.

– Но мне невозможно лежать на перине, когда ты будешь в неудобстве, – не согласился Рамиль. – Это не мой постель, это партия купила на общие деньги – значит, для всех. Ложись кровать.

– Нет, это твой дом – значит, и постель твоя. У