Александр Быков - Стылый ветер

— Следуйте за клинком!..

Святой отец обнажил тонкое прямое жало старинного меча толедской работы. При свете свечей грани клинка жадно сверкнули.

— Именем Адама, Ноя и Авраама! О царь Соломон, отец всех мудрецов! Заклинаю тебя мне ответить...

Клинок прочертил дугу над столом и вонзился в гладкую черную доску, на которой был ровно рассыпан пепел девяти сожженных ведьм.

— Возьми их силу, мудрейший из мудрых, и помоги мне найти Того, о ком я думаю все это время... Дай знак, Соломон! Дай только знак!..

Утро восьмого октября застало Ольгу и Цебеша в дороге. Несмотря на то, что в Штейре они останавливались в весьма приличной гостинице, Ольге так и не удалось отдохнуть. Всю ночь ее мучили какие-то кошмарные сны.

Ей снилась война. Бесконечной колонной идущие куда-то пехотинцы, всадники, телеги. Грохот барабана. И она идет вместе с ними. По бескрайнему вытоптанному пустырю. А по сторонам от колонны тела, как на том поле, где она видела Марию. Они идут, а полю трупов все не видно конца. Барабан гремит, заставляя ступать в ногу, и ритм сам собой складывается в странные строки:

Снова битва грядет, и безумец даетБогородице страшный обет —Столько ран получить и голов разрубить,Сколько был он в язычестве лет...

И закованные в сталь всадники, размахивая длинными палашами, летят навстречу другим, размахивающим саблями, одетым в кафтаны и венгерские шапки. За какую-то секунду до сшибки раздается треск, и пороховой дым окутывает их, и оттуда уже выскакивают лишь единицы, охваченные ужасом, мчащиеся, не разбирая дороги, в неизвестном направлении — туда, куда несут их испуганные кони.

Одна картинка сменяет другую. Седой старик, размахивая рукой, сжимающей подзорную трубу, рассылает в разные стороны ординарцев. А вдалеке, за рекой, люди в блестящих кирасах, с длинными, в три человеческих роста, копьями, построенные в огромные квадраты, неторопливо, но неумолимо забираются вверх по склону горы. Там, на вершине, уже гремит и сверкает железом...

Ради чистой души и церковной земли,Под надрывный полковничий крик,Начинает привычную бойню Тилли —Благородный жестокий старик...

Карета уже ехала вперед, оставив у себя за спиной гостеприимный Штейр, и по сторонам мелькали луга, возделанные поля, какие-то уютные деревеньки.

Но сквозь дробь лошадиных копыт в ее голове еще бился этот барабанный ритм из страшного сна. И когда они остановились вдруг, потому что дорогу им перегородила кажущаяся бесконечной река из лошадей, телег, копий, камзолов, кирас, она восприняла это удивительно спокойно, как продолжение своего страшного и странного сна.

Они шли с запада на восток, устало и неудержимо. И барабан снова гремел, то ли у нее в голове, то ли откуда-то из проходящей мимо колонны.

Ольга в пол-уха слушала, как какой-то кирасир делится с Цебешем новостями: Часлав, Турн. Чехи идут на Вену... А в голове звенели новые строки из сна:

Лишь победа важна — не смущает цена —Вам ли цену победы не знать?Только знайте — всегда убивает войнаВсех, посмевших ее развязать.Сколько вас — вереница блестящих имен —Благородство, отвага и честь.Будет страшной войной этой каждый сожжен,Все отдав, что в душе его есть.

— Жакоб!

Генерал Эрнст фон Мансфельд остановил взмыленного коня и поднял забрало. Его вороненые рейтарские доспехи были забрызганы кровью, а лицо сияло от счастья.

— Как мы им дали! Ты видел?

— Да, ваше превосходительство. Это было великолепно! Дым, лязг! — Жакоб схватил генеральского коня под уздцы. — Но вам бы не следовало так рисковать.

— Ерунда. Если я сам не буду вести их на бой, эти свиньи дадут побить себя даже простым горожанам... Впрочем, скоро рухнет стена, и вот тогда мы по-настоящему ударим!.. А сегодняшние потери надолго отобьют у них охоту от подобных эскапад.

— Ваше превосходительство, вам письмо. Посыльный велел передать лично в руки.

Мансфельд слез с коня, снял перчатки, шлем и привычным движением сорвал со свитка печать.

— Так... — Генерал уселся на раскладной стул. — «...Зная о гибкости Вашего ума и том высоком общественном положении» — интересно — «...средство это дарует Вам успех в военных делах и несказанный авторитет в вопросах управления людьми» — очень интересно — «...если до 21 октября прибудете в Зальцбург инкогнито» — нет, ты только подумай! — «...доктор оккультных наук, магистр огненной и воздушной стихий Жозеф Вальден». — Генерал задумчиво почесал подбородок. — А как выглядел посыльный?

— Такой здоровый детина. Кажется, славянин. Кафтан, усы, сабля на боку. Глаза голубые.

— Он, конечно, меня не дождался?

— Сказал, что спешит... А что случилось?

Мансфельд восхищенно хмыкнул и хлопнул рукой себе по колену.

— Такой изобретательности от этих бестий я не ожидал. Вот — почитай. Зная о моем пристрастии к подобного рода наукам, эти проходимцы сфабриковали и подбросили мне... Сколько ухищрений! Возвышенный стиль, печать с каббалистическими знаками! И все только ради того, чтобы оторвать меня от осады. Они, что же, считают меня идиотом? Думают, что я, уже схватив их за горло, брошу все ради какого-то мифического оккультного дара? Когда я возьму Пльзень, Жакоб, позаботься о том, чтобы найти в городе шутника, написавшего мне это. Быть может, я оставлю его безнаказанным и даже велю наградить за остроумную идею.

Восьмое октября. Они так спешили тронуться в путь, что не успели даже позавтракать. Ду жевал копченую говядину, Уно запивал сухари вином. Их телега тащилась в отрядном обозе, скрипя от напряжения, нагруженная сверх всякой меры. Дождь то прекращался, то начинался вновь.

— За два дня мы не успеем до Вены, — задумчиво изрек Тэрцо. — Не велика радость служить в армии, которую бьют в хвост и в гриву.

— Если мы не застанем их в Линце, то я просто не знаю, что делать. — Уно снова отхлебнул вина.

— Ты в нее втрескался, да? — ухмыльнулся Ду. Уно напряженно глянул на соратника, но не нашел в его лице ни презрения, ни издевки.

— Не знаю... Помните ту зиму в Боснии, когда нас бросили на борьбу с гайдуками Драшича? Под Бихачем мы разгромили одну деревеньку...

— Мы тогда три десятка деревень разгромили, — буркнул Тэрцо. — Мало радости в такой войне... Даже находиться рядом противно, когда эти уроды режут, как скотину, мирных, ни в чем не повинных людей.

— Эти твои «неповинные люди» кормили гайдуков и наводили их на наши обозы, разъезды. Работать на зачистке мерзко, но это война. Единственный способ борьбы с партизанской войной — уничтожить материальную базу партизан, так, Ахмет?